Итак, «Фаэ Таэрут» пробивался в шторм, бывший воплощением Той-что-Жаждет. Арадриан больше не испытывал приступов, как во время прохода завесы, но крайне четко ощущал всё происходящее. Казалось, что его жизнь вдруг сфокусировалась, и любое слово, произнесенное товарищами, любая мысль, возникшая в голове, были наполнены смыслом, как очевидным, так и скрытым. Обострились все чувства: касание простыни во сне превращалось в ласку любовницы, тишайшее содрогание двигателей звездолета становилось раскатами грома. Проходя мимо членов экипажа, изгой ощущал на себе их взгляды; каждый эльдар на борту как будто поддался неопределенной паранойе. Странник чувствовал, что становится раздражительным, нервозным, но, стоило ему оказаться на грани срыва, как рядом возникал арлекин. Острота, короткий стишок или импровизированный танец всегда охлаждали кипящее раздражение алайтокца.
В ночной части цикла Арадриану являлись красочные сны, уносившие его в памятные или воображаемые места, — часто в их сочетания, — и странник резко пробуждался, не зная, испытывал он что-то на самом деле или всё это было бессознательной фантазией. Изгой ждал прихода кошмаров, вторжения образов Великого Врага, но происходило нечто обратное. Грезы алайтокца наполнялись любовью и романтикой, в них сквозило счастье и ощущение причастности к чему-то хорошему.
Иногда Арадриан во сне превращался в птицу и взлетал на высочайшую точку башни, устремленной в фиолетовое небо. Без всякого страха изгой соскакивал с парапета, и мечты, словно крылья, несли его ввысь, к пурпурным облакам. Порой он становился рыбкой, плывущей вместе с косяком, одним поблескивающим тельцем среди многих, и наслаждался стремительным течением, привлеченный пятнышками света на поверхности бурной реки.
Приходили и более интимные сновидения, с участием Тирианны, и Маэнсит, и Афиленниль, и прежних подруг Арадриана, а также женщин, созданных его воображением. Иногда свидания в грезах оказывались нежными, иногда — распущенными и бесшабашными.
После пробуждения странник всегда испытывал легкую меланхолию, чуточку приятную тоску. Он надолго оставался в каюте, пытаясь восстановить увиденное, но, несмотря на опыт, оказывался не в силах воспроизвести грезы: их копии никогда не оказывались столь же приятными, как оригиналы. Ощущение нереальности пробралось в часы бодрствования; вкупе с повышенной чувствительностью это приводило к тому, что порой во время еды, разговора или тренировок с мечом и пистолетом Арадриан как бы «выпадал» из себя. Затем он с резкой встряской возвращался в тусклую реальность, испытывая краткую, но проникновенную грусть.
В эти циклы изгой не встречал Маэнсит, и предполагал, что она занята пилотированием и прокладыванием курса звездолета. Трижды Арадриан справлялся о ней, забываясь из-за укрепившихся в памяти образов яркого сна, пытаясь освободиться от нежной пытки пригрезившихся обещаний. Но капитан была недоступна для связи, и алайтокец возвращался в свои покои с неутоленной страстью.
Однажды, и только однажды, Арадриан заставил себя подняться на обзорную галерею верхней палубы, чтобы собственными глазами увидеть Лоно Разрушения. В длинном помещении под куполом не было никого, за исключением Финдельсита, который сидел на стуле возле арочных окон и смотрел в бездну. Арлекин не надел маску, и странник увидел его лицо — более молодое, чем ожидал. Глаза тоже изменились, бесследно исчезли веселые искорки, прыгавшие под изукрашенной личиной. У Финдельсита был усталый взгляд, полный скорби; облик Великого арлекина завершала вытатуированная на щеке алая слеза, в центре которой поблескивал мельчайший из рубинов.
Он не обратил внимания на Арадриана, так что изгой пересек узкую галерею и посмотрел наружу с другой стороны. У него тут же вырвался придушенный хрип.
Странник ожидал увидеть что-то вроде звездного неба, но узрел слияние реальной вселенной и энергии варпа. Всё вокруг переливалось, звезды пылали всевозможными цветами, некоторые из них выглядели настолько близкими, что их зеленые, оранжевые и синие протуберанцы, несомненно, должны были испепелить корабль. Казалось, Арадриан смотрит через прицел удлиненной винтовки: любой объект, замеченный им, тут же резко выделялся и будто бы приближался на расстояние руки.
Он видел планеты, обращающиеся вокруг пылающих солнц, словно пятна теней, пересекающие свет. Какие-то из миров представлялись нормальными, твердыми шарами или газовыми гигантами, порой с кольцами или системами естественных спутников. Многие были удивительно странными: треугольные пирамиды или правильные кубы, или сдвоенные и строенные планеты, которые безумно вращались одна вокруг другой, пока грозовые облака в их небесах сливались в оскаленные лица. С поверхности мира справа от Арадриана взмыли десятки огненных копий, устремившихся в межзвездную дымку.
