Заряд разросся в шар алых молний, протянувшихся по всему радиусу туннеля. Вторая звезда, которую зацепили дуги разрядов, также взорвалась, и цилиндрический участок Паутины заполнила энергетическая буря; её порывы пронеслись вдоль стен и сотрясли корпус вражеского крейсера. Продолжив движение, ударная волна через несколько мгновений догнала «Наэстро».
Арадриан ощутил содрогание Паутины через психические схемы корабля, и миг спустя звездолет тряхнуло в реальности, так, что корсар пошатнулся. Вновь посмотрев на экран, он увидел, что оба крейсера прорываются через псионический шторм, а всполохи энергии стекают с их корпусов, будто вода с маслянистой кожи какого-то морского животного. В голос выругавшись, Таэлисьет повернулся к Джайн Анирит, офицеру обнаружения.
— Какие-то психические щиты, — доложила она из-за пульта управления сенсорами. — Никакого заметного урона не наблюдаю.
Погоня тянулась до бесконечности. Алайтокец стоял, прикованный к палубе, не в силах отвести взгляд от обзорной сферы. Возможно, это была игра его воображения, но казалось, что комморриты понемногу сокращают отставание. Неясно, каким образом крейсеры могли двигаться быстрее «Наэстро», одного из самых проворных звездолетов, на которых летал Арадриан, но им это удавалось. Изгой чувствовал, что неприятели всё приближаются, подбираются к нему, будто медленная смерть. Рано или поздно корабль Маэнсит окажется в зоне досягаемости их носовых орудий, и преследование тут же закончится.
— Предупредите Алайток о нашем приближении! — скомандовала капитан. — Из портала выходим на полной скорости.
— Будем надеяться, что ни одно судно не попадется навстречу, — вставил Арадриан, и комморритка нехорошо посмотрела на него при этом упоминании очевидной опасности.
Алайтокец не справлялся с напряжением — как физическим, так и психическим беспокойством, вызванным течением пси-энергии через «Наэстро». Хотя изгой мучился от бессилия, наблюдая за происходящим, он не мог просто уйти и ждать исхода. Арадриан жил каждым мгновением погони, и силуэты двух черных хищников отпечатывались у него в памяти сильнее, чем что-либо иное.
«Это возмездие, — подумал корсар при виде комморритских звездолетов. — Это расплата за принятые мною решения».
Изгой знал, что рано или поздно рок настигнет его. С самого Гирит-Рислейна алайтокец оставался на один шаг впереди погибели, изо всех сил стараясь перехитрить судьбу, но сейчас от него уже ничего не зависело. Умрет или выживет Арадриан, определят действия Маэнсит и прочих эльдар.
Смотря в прошлое, корсар понимал, что жаждал свободы, но так и не насладился ею. Он всегда оставался под властью кого-то или чего-то иного: сначала это был страх смерти, затем влечение к Афиленниль. Любовь к опасности и страсть, направленная на Маэнсит, создали пьянящую смесь, вызывающую привыкание, и она какое-то время определяла поступки Арадриана. А затем алайтокец оказался в темнице собственного стыда, запертый там не только дремолистом, но и собственными страхами.
— Свобода — это миф, — сказал он в пространство.
Тут же Арадриан вздрогнул, осознав, что крейсеры на голоэкране уменьшаются. Внезапно на их месте возникло оскаленное лицо Кхиадиса.
— Бегите, жалкие черви, бегите! — прорычал иерарх, правый глаз которого дергался от тика, прежде незаметного изгою. — Ты не сможешь вечно оставаться на Алайтоке, вероломная сучка! Или я, или Багровый Коготь отыщем тебя!
Изображение растворилось, превратившись в золотое колесо энергий; врата Паутины сияли так ярко, что изгой часто заморгал и прикрыл глаза рукой. Когда зрение восстановилось, он увидел, как мимо проносятся возносящиеся ввысь башни, отчетливо видимые на фоне медленно вращающегося диска — входного портала мира-корабля. «Наэстро» летел над куполами и мостами, почти касаясь силовых полей и гравитационных сетей, покрывающих Алайток.
Никогда прежде Арадриан не воспринимал мир-корабль вот так, во всем блеске его славы. Раньше корсар был слишком сосредоточен на пилотировании, чтобы оценить величие и грандиозность картины.
— Я вернулся, — прошептал он и понял, что плачет.
