— Ложитесь.
— Одеться, — сухо сказал ей кавалер.
— Нет, так ложитесь, лечить вас буду. Рубаха помешает.
— Даже не покормишь сначала? — Он покорно стал укладываться в перины, на подушки.
— Потом, все потом, — говорила она, вставая рядом с ним на колени и кладя руки ему на грудь. — Сначала лечить буду, хворь у вас нешуточная. То, что доехали с ней до меня, — и то чудо.
Он так и не поел в тот вечер, отчего проснулся на следующее утро голодным. Жарко под перинами. Солнце светит в окно. Полдень, что ли, уже? Волков встал, вода уже в тазу не горячая, видно, ее еще утром принесли, но будить его не стали. Он умылся, оделся, а сам чувствовал запахи с кухни, что проникали в спальные покои даже через дверь: что-то жарили на сливочном масле.
Он стал спускаться сверху и удивился увиденной картине: во главе стола сидела Агнес, а за столом — дюжина его гвардейцев с сержантом Вермером, и Фейлинг был с ними. Места для такой оравы оказалось не много, но солдаты весьма бодро орудовали ложками. Без всяких сомнений, еда им нравилась. У плиты суетилась горбунья, как всегда, вся в черном, и помогала ей здоровенная девка, служанка Агнес с собачьим именем Ута.
А вот сама хозяйка, в новом великолепном платье, в замысловатом головном уборе, сидела среди воинов и вид имела такой благородный, что больше походила на представительницу древнего и славного рода, который остался без мужчин-наследников. Да, что-что, а подать себя Агнес умела. Давно не осталось в ней той холопской худости, нервности и старания угодить. Сидела пред ними благородная юная дева, и никак иначе.
Но, увидав кавалера, девушка вскочила и, шурша юбками, резво пошла между камином и столом к нему навстречу. Подошла, сама взяла его руку, поцеловала. Служанки ему кланялись, гвардейцы отставляли свой обед, тоже вставали, тоже кланялись.
— Как вы себя чувствуете, дядюшка? — спросила девушка так, чтобы все слышали слово «дядюшка».
Только тут он вспомнил, что еще вчера болел, болел всю дорогу от лагеря до Ланна. А тут — чудо чудное: дышится ему легко и в руке нет никакой боли.
— Прекрасно, — отозвался Волков негромко, но с чувством. — Ты меня излечила!
— Не излечила я вас, а подлечила, я не знаю, как вашу хворь до конца вылечить. Хворь сия от вас зависит, от норова вашего, будете яриться и буйствовать, так она обязательно вернется. Покой вам нужен, дядя. Другого лекарства нет.
— А то лекарство, что монах дал?
— Пейте его, раз он дал, монах наш не дурак, дрянью пичкать не будет, — отвечала девушка.
Он взял ее за плечи и при всех людях дважды поцеловал, сначала в одну щеку, потом в другую. И оба раза крепко, как любимую родственницу. И все это видели, и от этого Агнес счастлива была.
Но она смешно поморщилась и потрогала его лицо.
— Ах, дядя, вы колючи, как еж!
Все вокруг заулыбались, а он провел рукой по подбородку. Да, давно не брился. Но сегодня ему лень.
— Завтра побреюсь.
Она, продолжая счастливо улыбаться, проводила кавалера на свое место во главе стола, усадила.
Ута расторопно принесла тарелку и красивый стакан красного стекла, так девушка отняла у служанки посуду и ставила ее на стол перед господином сама, словно сама его служанка. Сама же брала из блюд лучшие куски мяса, отламывала хлеба, наливала дорогому гостю вина разбавленного. А когда он начал есть, так она согнала сержанта Вермера с его места и села рядом с кавалером, стала на него смотреть, ловя и опережая всякое его пожелание. Так и сидела с ним, и ему даже неловко было от такого внимания. А девушка, вспомнив вдруг, крикнула:
— Ута, ты кофе для господина размолола?
— Размолола, госпожа, — отвечала служанка.
— Так начинайте варить, а сюда неси пока сливки и сахар. Господин пьет кофе со сливками и сахаром.
Он поблагодарил Агнес, похлопав по ручке. Это был прекрасный день. День выздоровления.