Казначей его высокопреосвященства считал в уме, наверное, лучше, чем Волков, он сразу вычислил:
— За двести тысяч талеров Ланна они предложили вам всего три тысячи гульденов! Так они предлагают вам меньше половины стоимости вашего серебра!
— Да, кажется, так.
— Истинные мошенники. Надеюсь, вы не дали им письменного согласия? — волновался монах.
— Я обещал им подумать.
— Это мудро. Вот что скажу я вам, друг мой, я предложу вам за сто пудов вашего серебра сто десять тысяч талеров Ланна и Фринланда.
— Сто десять тысяч? — Волков прикинул: да, это предложение было заметно весомее того, что предлагали банкиры. На тридцать тысяч серебряных монет больше.
— Только, — монах чуть поморщился, — я смогу расплатиться с вами не сразу. Я буду отдавать вам по двадцать тысяч монет в месяц.
«Ах, какой вы умный, святой отец, возьмете у меня сто пудов серебра и из него на своем же монетном дворе отчеканите своих же монет двести тысяч штук и из этих монеток потихоньку будете отдавать мне долг в сто десять тысяч полгода. А может, и вовсе их зажмете при надобности или если я погибну на войне. А еще банкиров называли мошенниками».
— Долго, мне деньги сейчас нужны, говорю же вам, у меня война большая предвидится, — отвечал Волков.
— Хорошо, сорок тысяч я вам за неделю соберу, если вы мне те двадцать пудов, что обещали, немедля передадите, — предлагал монах.
Волков видел, что казначей готов был идти на уступки, он никак не хотел упускать эти сто пудов серебра.
— О двадцати пудах мы уже все оговорили, пока не будет у меня нового епископа, про двадцать пудов забудьте.
Гримаса недовольства появилась на лице брата Иллариона, да Волкову было на то плевать. Ему требовался новый епископ, и, если аббат монастыря Святых Вод Ёрдана хотел получить хотя бы двадцать пудов серебра, он должен был сделать все, чтобы Волков поехал в Эшбахт с новым епископом.
Брат Илларион встал.
— Пойду к его высокопреосвященству. Говорить буду о вашем деле.
— О нашем деле, — поправил его генерал.
— Да, о нашем деле, — сказал монах, поклонился Волкову, затем поклонился Агнес и ушел.
— И к еде даже не притронулся, — заметила девушка.
— Не до того ему, — отвечал кавалер, погружаясь в думы.
Да, кажется, монахов он уломает, будет ему новый епископ, но отдавать сто пудов серебра за обещание курфюрста, пусть даже письменное, кавалеру не очень-то хотелось. Монет из серебра начеканит, потратит на свои нужды и скажет: извини, сын мой, сейчас денег нет, зайди попозже. Попробуй потом взыщи с князя обещанное.
Времени, конечно, оставалось очень мало, но Волков решил подождать. Должен был прийти за серебром как минимум еще один человек. Этот человек не мог не знать про серебро и не мог пропустить мимо себя такое богатство. А еще думал кавалер о том, что о визите казначея курфюрста обязательно узнают и банкиры. И этот визит высокопоставленного монаха, разумеется, должен повысить их предложение. В общем, все складывалось пока хорошо, но надо было ждать, ждать тогда, когда время и неугомонные враги так торопили.
После обеда один из сержантов показался в проеме двери, и Волков стал гадать, кого это привел Господь, надеясь, что Господь привел того, кто ему был сейчас нужен. А сержант и говорит:
— Господин генерал, там к вам господа.
— Что за господа? — на всякий случай уточнил кавалер. — Горожане с подарками?
— Нет, там господин говорит, что он штатгальтер его императорского величества.
— Штатгальтер? — Вот уж кавалер удивился так удивился: никак после их недоброй последней встречи не ожидал он подобного визита. — Хорошо, зови его.
— А с ним еще два господина, их тоже пускать?
— Всех зови.
⠀⠀
Глаза и уши его императорского величества в Ланне, господин Краугер был все так же бледен, как и в прошлую их встречу, а вот учтивость его заметно выросла. Теперь он не корчил гримас пренебрежения и в спеси не оттопыривал нижней губы. Напротив, он склонился в долгом поклоне, как и его спутники.
Волков тоже встал и поклонился. Но затем сел и, мстительностью своею упиваясь, господам сесть не предложил: ничего, постоят. Но господа недовольства от этого совсем не выказали, а, напротив, всем видом своим показывали любезность, особенно любезен был сам штатгальтер. Он и заговорил:
— Кавалер Иероним Фолькоф, полковник его императорского величества, владетель Эшбахта?
— Да, это я, — отвечал Волков, пропустив мимо ушей слово «полковник», — а вас я помню, вы штатгальтер Краугер.
Краугер кивнул и продолжил:
— Его императорское величество восхищен вашей победой над хамами, единственное, о чем он сожалеет, так это о том, что грубиян фон Эрлихенген не был схвачен.
— Я и сам о том сейчас сожалею, — отвечал кавалер, — но он слишком рано покинул поле боя. Я даже его не видел, когда атаковал повторно. Если бы схватил его, то преподнес бы смутьяна в дар его величеству.
— Тем не менее император восхищен вашей победой, он говорит, что и не знает, что ему сейчас нужно больше: золото или истинные рыцари и полководцы, такие как вы, кавалер Фолькоф.