Волков не мог ждать ни дня, ни часа, время пошло. А дел было столько, что другой и за месяц не переделал бы. Но Волков готов был прилагать силы. А после лечения и заботы Агнес сил у него прибавилось. Мешало то, что он за последние две ночи спал совсем мало. Ничего. Из седла пока не падал, а выспаться можно и позже.
Уже ближе к вечеру кавалер догнал колонну своих пленных, которых Рене в это время готовил ко сну. Волков переговорил со своим полковником, сказал, чтобы поторапливался, что Брюнхвальд уже идет за ним следом и Рене должен довести пленных до Эшбахта, а после присоединиться к полку.
Рене был удивлен такой торопливостью, но пообещал пленных вести быстрее. Также он предложил генералу ужин, но Волков отказался — до заката было еще два часа — и поспешил дальше.
Уже через два дня, на заре, кавалер миновал Эвельрат, даже не остановившись там, а после полудня, когда солнце уже покатилось к вечеру, был совсем рядом с Лейденицем. В двух милях севернее города он заметил хутор, ферму на отшибе. Волков очень не хотел, чтобы кто-то из кантонов, купец какой-нибудь увидал его раньше времени, поэтому расположился со всеми своими людьми на этой ферме у дорожного мужика. Загнал всех коней и все телеги к нему на двор, чтобы не было их видно с дороги. А сам с Максимилианом и Румениге после раннего ужина, прихватив мешок серебра, поехал в город, пряча лицо от редких встречных.
В городе были уже в сумерках. Волков проехал мимо пристаней. У пристаней барж и больших лодок столько, что иной лодке больше и пристать негде будет, тюки с товарами свалены прямо на пирсах и на берегу. Бочки, бочки, бочки всех возможных размеров. Костры, огни, люди, возы с лошадьми — для вечера большая суета. «Торгует Фринланд. Надо, чтобы так и в Эшбахте было. Купчишки фринландские вон как жиреют. Видно, неспроста на них архиепископ серчает, что из их доходов нескромных мало ему перепадает».
Уже в темноте они нашли дом купца Иеремии Гевельдаса. Стали стучать в ворота.
— Господи, Христа ради, уйдите, — заныл из-за двери купец. — Хоть ночью мне дайте от ваших угроз отдохнуть. Нет у меня вестей хороших, как будут, так вам сразу скажу.
— Открывай, болван, это я! — Кавалер засмеялся.
— Кто «я»? Кто «я»? — закричал купчишка со страхом, но и с надеждой.
— Болван, это я, Эшбахт. — Волков продолжал смеяться.
— Вы? Вы, господин?
— Открой же дверь, дурень, — велел Максимилиан, — долго нас на улице держать будешь?
— Господи, вы ли? — Засовы на дверях залязгали, наконец крепкая дверь отворилась, а там свет от лампы, домашний запах и купчишка в исподнем.
— Я, я, — ухмыльнулся кавалер, переступая порог. — Что, соскучился по мне?
— Господь наконец услышал молитвы мои и моей жены! — обрадовался Гевельдас. — Прошу вас, господа, прошу вас. Садитесь к столу. Клара, Клара… Неси господам вина.
Хрупкая чернявая женщина, не спуская ребенка с рук, ловко и быстро ставила на стол и стаканы, и кувшин с вином, хлеб, сыр.
— Что, заждался меня? — спрашивал кавалер, усаживаясь.
— Ох, заждался, ох, заждался, господин, — отвечал купец, а сам косился на большой мешок, который с ласкающим ухо звоном бросил на стол Румениге. — Купцы местные ко мне злы, все грозятся и грозятся расправою, бранятся, собакой и крысой зовут. Говорят, что выкрест хуже сарацина.
Волков еще громче рассмеялся, за последние дни хоть что-то веселое.
— Хуже сарацина, говоришь?
— Да, господин, говорили, что скажут попу, чтобы в церковь меня не пускал, а самые злые грозились, что на базаре жене моей подол задерут, если я у вас для них денег не выпрошу. Меня, подлецы, винят, что вы деньги им не отдаете.
— Жене твоей подол задрать? — Волков никак не мог перестать смеяться. — Значит, дураки тебя винят, а не жадность свою?
— Меня, господин, меня.
Волков успокоился, вытер глаза.
— Ладно. С человеком моим как плавал в кантон? Что там делали?
— Ох, — охал купчишка, — два раза плавал, вчера только оттуда вернулись. Ох, и страху я с ним натерпелся. Ох, и наволновался. Ведь в каждом кабаке желает остановиться, с каждым желает выпить, с каждым пьяным поговорить. А мне все чудится, что донесут на нас, что схватят нас. Но нет, обошлось.
— И о чем же он с людьми говорил? — поинтересовался генерал.
— Разговор начинает всегда про семью. Есть ли у человека баба, дети. Живы ли мать, отец.
— Вот как?
— Да, всякий человек про свою семью говорить хочет, все про родственников ему и говорит, кто жену хвалит, кто ругает, но все про баб своих говорят. А потом он спрашивает, откуда человек, из каких мест, что за ремесло у него, какие налоги платит. Тут опять всякому есть что сказать, когда про налоги да подати спрашивают. Так он к своему и подводит всегда, так про свое и выспрашивает. Поговорит с человеком про всякое, а человек ему и жаловаться начнет, что староста на войну деньги собирал и из деревни двенадцать мужиков на войну с лошадью и кормом отправили.
— Значит, хитер друг мой? — спрашивал Волков.