Сыч бросил кочергу в жаровню, подошел к Волкову и тихо сказал:
— Врет он. Знал, что еда отравлена, только не сознается никогда. А вот мальчишка не знал, поэтому вина и выпил или чего поел.
Волков еще раз подумал, что Фриц Ламме свое дело знает. Если бы не он, то солдат задавал бы вопросы про письма, а про отравление так, наверное, никогда бы и не узнал.
— Ладненько, ладненько, — продолжал Сыч, — а когда ты мил человек, видел Соллона последний раз.
— Вчера. Да нет, позавчера уже, — говорил Стефан, заметно успокаиваясь. — Еду ему носил.
— И куда же носил?
— В дом сбежавшего старосты, он там живет.
Сыч с улыбкой глянул на Волкова. Он был доволен собой. Волков, кривясь от боли, встал с колоды, на которой сидел, вытянув больную ногу:
— Ёган, ты коня не распрягал? Поедем брать Соллона.
— Нет, готова телега, — отвечал слуга.
— Я его привезу, — сказал сержант.
Волков глянул на него с ухмылкой и сказал:
— Ты уже привез старосту.
— Я привезу Соллона, — настоял сержант, — не сомневайтесь, господин, Соллон мне не родственник. А вы сидите, чего вам ногу ломать.
— Ну, смотри, — солдат потряс пальцем пред лицом сержанта, — потом не говори мне ничего. Если не получится, не поверю. Если Соллона не найдешь, рядом с калекой висеть будешь.
— Пусть ваш холоп со мной поедет, чтобы видел все. Если Соллона, не дай Бог, на месте не будет.
— Ёган, езжай с ним.
— Да, господин.
Они ушли. Волков сел, снова вытянул ногу, она так меньше болела. А Фриц Ламме продолжил, то, что у него так хорошо получалось:
— Ну а теперь, друг мой Стефан, поговорим мы о самом интересном. Расскажи-ка нам, от кого ты принес сегодня письмо трактирщику.
Калека, начавший было думать, что самое страшное уже позади вдруг понял, что это не так. Он сразу изменился. Он перестал подскуливать и подвывать, и налет придурковатости с его лица исчез без следа. Он исподлобья глядел на Сыча и молчал.
— Чего молчишь? Про Соллона-то сразу все выложил, а тут замолчал.
А Стефан молчал, видимо думал, что сказать, поглядывая то на Сыча, то на Волкова.
— А вот теперь, экселенц, можете брать кочергу, вот теперь разговор только начинается, — говорил Сыч, — дальше он нам, по добру, ничего не скажет. Да, Стефан?
А Стефан угрюмо смотрел на Сыча и молчал.
Жечь людей каленым железом дело не веселое. Мало кому по душе. Человек, которого жгут, визжит, воет, бьется в судорогах, извивается и испражняется. А на железе остаются кусочки его кожи и жира, которые горят и воняют. Крики и вонь, вонь и визги — нормальному человеку такое не может нравиться. Волков ловил себя на мысли, что ему хочется встать, вырвать кочергу из рук Сыча и разбить калеке голову, лишь бы только он заткнулся. Но человека пытают не для того, что бы он молчал. Волков терпел, ждал. Он сидел на неудобной колоде, терпел боль в ноге. Как ее не ставь и не вытягивай, она болела. А Сыч бросал кочергу в жаровню, и пока стражники мехами доводили железо до нужного цвета, он разговаривал со Стефаном:
— А ты хороший человек, Стефан. Ты сильный, висишь, терпишь, молчишь. А вот тот, кого ты выгораживаешь, он тоже хороший человек, он тоже будет терпеть за тебя? А главное твои страдания бессмысленны. Понимаешь? Утром мы возьмем трактирщика, и он нам расскажет, от кого было письмо. Он то, точно терпеть не будет. Все выложит. И что твои муки зря? Зря, зря ты уже и сам знаешь это. Пустое все.
Сыч берет покрасневшую кочергу. Подносит ее к лицу калеки:
— Всего один вопрос, Стефан, ответишь, и мы уйдем, а ты полежишь, водички попьешь. Отдышишься.
В ответ калека только жалобно всхлипнул и глубоко с надрывом вздохнул.
— Ну-ну, успокойся, хочешь, я отложу кочергу? Отложить?
— Да-а, — выдавил Стефан.
Сыч кидает кочергу в жаровню.
— А ты мне за это скажешь, от кого было письмецо. Да? Скажешь? Что было в бумагах? Ну! Говори, господин, коннетабль ждет.
— Не знаю я, что было в бумагах, — выл Стефан, — неграмотный я.
— Верно, верно, а я больше и спрашивать не буду, что в них было, я у трактирщика спрошу. А ты мне скажешь от кого ты их принес. Да? Скажешь?
Стефан завыл. Выл нудно, долго и противно. Сыч ждал, ждал, а потом взял кочергу:
— Упорствуешь, так и не кляни меня потом.
И снова вой огласил подвалы замка. И снова вонь горящей плоти поплыла с едким дымом вместе.
А Волков морщился и пытался усесться поудобней. Да — тяжко ему было, слаб он еще был.
Сыч подошел к нему и заговорил тихо.
— А убогий-то хитер, и крепок, да, крепок. Такой, может три дня молчать. Нам бы палача настоящего. Мыслю я, что того, кто дал ему бумагу он боится поболе нас.
— А может биться он ни кого-то, а за кого-то, — произнес Волков.
— Это как, — не понял Сыч, — а, так вы на мамашку его думаете. На ведьму.
— Да.
— Старая она?
— Старая.
— А что же, может и правда ваша, может, возьмем старуху да потолкуем с ней, может сынок-то и обмякнет, как маманю тут увидит, — размышлял в слух Фриц Ламме. — Только вот старуху жечь железом без толку. Помрет, а вот попугать можно. И ее и сынка. Ну, так, что будем старуху брать?