— Вы мошенник, Фридкофф! — орал Брюнхвальд с башни над воротами. — Мошенник!
— Меня зовут Фолькоф, — поправлял его кавалер, задирая голову вверх так, что шлем начинал сваливаться.
— К дьяволу, какая разница, все равно вы мошенник! Убирайтесь, иначе я прикажу арбалетчику пристрелить вас.
— Прекратите, Брюнхвальд, честным воинам недостойно так ругаться, да еще при наших людях. Скажите лучше, чем я вас так разгневал?
— Что? Недостойно
— Извольте объяснить, в чем ваш упрек.
— Вы вчера пытались подкупить моих людей у меня за спиной. Вы бесчестный человек!
— Ваш упрек напрасен, — крикнул кавалер, — они сразу сказали мне, что сообщат об этом вам. И, видимо, так и поступили.
— Вы не должны были вести дела с моими людьми за моей спиной! — Брюнхвальд грозил кавалеру пальцем с башни.
— Я и не собирался, они сказали, что вы отдыхаете, тогда я попросил вас не беспокоить, вот и все. Ваши упреки напрасны. Я сам пару лет просидел в осадах и знаю, что это такое.
— Не надейтесь, вам не удастся подкупить меня и моих людей сыром, вяленым мясом и вином. Убирайтесь!
— Я и не надеялся вас подкупить, я надеялся с вами подружиться. Вот сейчас привез вам воду, я взял ее из реки, выше по течению, мы сами такую пьем.
— Вы надеетесь, что мы откроем вам ворота или спустим вам мощи за ваши подарки? — орал Брюнхвальд, но уже не так зло, как прежде.
— И то, и другое меня бы устроило, — отвечал кавалер.
— Не надейтесь, вы ничего не получите, слышите, Фолькоф, ничего. Нам не нужна ваша вода. Уезжайте.
Это было то, чего Волков боялся больше всего: суровый ротмистр и не собирался уступать.
— Ладно, Брюнхвальд, — крикнул кавалер то ли устало, то ли разочарованно, — я поставлю бочки у ворот, заберете их, когда мы уедем.
— Делайте что хотите, Фолькоф, можете ставить у ворот, можете вылить в канал, ваша вода нам не нужна.
Волков вздохнул и велел своим людям сгрузить бочки к воротам.
Он был подавлен, хотя виду и не показывал, нельзя, чтобы люди его видели уныние своего командира. Поэтому он держался горделиво и даже поигрывал плетью. И он не ожидал, что ему закричат с башни, но не громко, чуть сдавленно:
— Господин, господин!
Кавалер поднял голову и увидел солдат Брюнхвальда.
— Что вам? — спросил Волков.
— Наш припадочный ушел, и мы хотели сказать вам спасибо за воду. У нас ее совсем не осталось, черпаем жижу со дна, дождей-то не было неделю уже, а из колодца вообще пить нельзя, тухлая она, даже глядеть на нее страшно, не то что пить.
— Пейте, добрые люди, я еще привезу, — пообещал Волков.
— Господин, мы отдали бы вам мощи, — заговорил другой солдат, — да наш старик грозился повесить тех, кто это сделает, а он повесит, с него станется.
— А вино вам понравилось? — спросил кавалер.
— Вкуснее и не пробовали за полгода, что тут сидим, нам и разбавленный уксус был бы сладок.
— Я привезу вам еще, если нужно, — пообещал Волков, его настроение заметно улучшилось, — вода у ворот, как уедем — забирайте.
— Спасибо вам за все, добрый господин.
⠀⠀
Роха был замордован, волосы мокрыми прядями, борода клочьями, откинул свою деревяшку, сидел, растирал обрубок ноги. Отдувался. А вот Сыч казался бодрым и довольным:
— Не поверите, экселенц, сколько вокруг добра. В какой дом ни зайди, везде посуда стеклянная, всех цветов. Не поверите, я видал синие высокие кружки на ножках, на тонких ножках. Стояли на столе, как будто кто только что пил из них. Кувшины и тазы медные. Полотна везде хорошие, на стенах гобелены. Ножи и вилки. Скатерти. Стулья с резными ногами…
— Я ж сказал в открытые дома не заходить, — зло остановил его Волков. — Язву принести хотите?
— В открытые мы не заходили, — кряхтел Скарафаджо, растирая обрубок ноги, — это твой мошенник запертые открывал, он у тебя не из воровских людей, случаем? Похоже, воровское ремесло ему знакомо.
— Да ну какое ремесло, так — кое-как да кое-где… — скромничал Сыч.
— Живых видели? — спросил кавалер.
— Видели, — отвечал Роха и заорал: — Эй, кашевар, кашевар! Вина мне принеси!
— Не видели, экселенц, но слышали, — поправил его Сыч, — напуганы все, двери не отпирают, мы особо и не ломились.
— Много живых?
— На нашей улице один дом живых. Нотариус живет. А на той, что идет вдоль канала, аж два с живыми. А вот если на запад от канала свернуть, еще один дом с живыми нашли. Там каменотес живет, остальные говорить с нами не хотели, боялись. А каменотес поговорил, хотя дверь не отпирал, — рассказывал Фриц Ламме.
— Твой человек, жулик еще тот, сказал ему, будто мы еретики, так он собака, обрадовался, — произнес Скарафаджо, принимая от кашевара огромную кружку вина и отпивая большой глоток. — Фу, горло пересохло.
— Ага, так и есть, экселенц, паскудник-еретик. Просил хлеба принести, мол, семья у него голодает, неделю все как доели.
— А дверь-то не открыл, — добавил Роха, отпивая вина опять и с удовольствием и приговаривая: — Господь Вседержитель, как же это хорошо! Не то что у нас в Аланталуссии, конечно, но тоже очень, очень неплохое вино.