— И то не прихоть моя, не подумайте, то не заповедь сухая из Святой Книги, то мой опыт вам говорит: с ведьмой ложа не дели. Коли душой своей бессмертной дорожишь: не дели, как бы прекрасна ни была она, а встречаются и такие, что прекрасней этой вдовы. Много прекрасней. Много соблазнительней. Видел я своими глазами, как выгнивают добрейшие и славнейшие мужи, и отцы церкви, и воины те, что коснулись ведьм. Сначала речи их слушали, они начинают всегда с речей, а потом и ложе делили. И крепкие мужи становились сначала для ведьм возлюбленными, а потом и верными слугами злых женщин, а потом и крепостными холопами им, а дальше и рабами бессловесными, и кончали они зверьми цепными. И то не аллегорию я вам рассказываю, а истину! Своими очами видел: на цепи ведьма держала мужа, некогда доброго и славного, — аки зверя, голого и подлого, который гадит там, где ест. И плетью его била, и мочилась на него. А он радовался ей, как пес хозяину. А когда взяли мы ее и в крепкий дом посадили, она велела ему высвободить ее. Так он ночью пришел и стражей жизни лишил, взял ее и бежал с ней, насилу нашли их. И сожгли обоих.
— Но ведь вдова не ведьма, — возразил Волков, — отец Николас так сказал.
— Кто ж с отцом Николасом спорить станет? Никто. И я не стану, но скажу вам вот что: коли намек, коли тень намека есть, что жена зла, так бегите от нее, добра ей не делайте, на посулы не идите, обещаниям не верьте. И главное, еду у нее не берите, и крова, и ложа не делите. Не делает ведьма добра никому, кроме как себе!
— Да, святой отец, я запомню это, — сказал кавалер.
— Я прошу вас — поклянитесь. Нет, не прошу, я требую от вас, как от рыцаря божьего, клянитесь, что ни кров, ни еду, ни ложе не поделите с женою злою, что с Сатаной знается, — настаивал отец Иона.
Волков молчал, не клялся. Смотрел на толстого и праведного монаха. Думал.
— Так что ж вы медлите, друг мой? — удивлялся отец Иона.
— Ах да, да. Клянусь, что не разделю еды, крова и ложа со злой женой. Не буду слушать ее посулов и верить ее обещаниям.
— Аминь, вот и славно, — успокоился монах, крестя его и давая руку для поцелуя, — пойдемте завтракать, хотя для вас теперь завтрак будет постен. Да уж, не взыщите, постен.
Они собрались уже в трактир, да тут во двор въехала роскошная карета и два верховых за ней. На карете красовался герб, который в этих местах знали все, и принадлежал он принцу Карлу. Карлу Оттону Четвертому, герцогу и курфюрсту земли Рбенерее. Конечно, это не мог быть сам герцог, уж слишком мала свита, но, несомненно, это кто-то из его ближайшего круга. Слуга слез с запяток и вытащил лесенку, открыл дверь, и из кареты выскочил проворный человек, и он со слугой и конюхом стали помогать выйти не старому еще, но уже седеющему господину, который был, видимо, хвор. Господин глянул на монаха и Волкова, те поклонились ему, на что приехавший едва заметно ответил, и слуги под руки увели его внутрь, а кавалер и монах пошли завтракать.
⠀⠀
Не зря Роха считал Волкова ловкачом. Когда рыцарь, монахи и Брюнхвальд, сидя за столом, услышали, как один из слуг приехавшего господина сказал другому, что нужно бы сыскать доктора, то Брюнхвальд и монахи подумали, что, видимо, этот вельможа болен. А вот Волков сообразил, что неплохо бы оказать ему если уж и не услугу, то хотя бы знак вежливости, мало ли как все обернется. И поэтому он позвал к себе брата Ипполита и шепнул тихо:
— Сходи к тому господину, что приехал, кланяйся, скажи, что я тебя послал, хочу справиться: не нужна ли ему помощь? Назовись лекарем.
— Так не звали меня, — мялся молодой монах. — Может, и без меня обойдутся.
— Иди, говорю, скажешь, что от меня пришел, а отошлет так отошлет, немного потеряем, — настоял кавалер. — Иди сейчас, пока они за доктором не послали.
Монах вздохнул, словно его на казнь отправляли, и пошел наверх в комнаты для богатых гостей. Даже доесть ему господин кавалер не дал. Ушел и не вернулся оттуда. Завтрак уже подошел к концу, даже брат Иона наелся, а юного монаха все не было.
Не стали его ждать и поехали в место, где шел трибунал, где, так и не заехав в тюрьму после ночи с Волковым, под охраной ждала своей участи вдова Гертруда Вайс. Она в волнении ломала руки, глядя, как рассаживаются святые отцы. Бледная, хотя Волков велел Сычу ее покормить.
Писари, как всегда, долго что-то раскладывали, перекладывали бумаги, отцы о чем-то тихо говорили, а она вся тряслась от нетерпения узнать свою судьбу, но уже то, что ее не раздевали, немного успокаивало женщину.
Наконец отец Иона взял бумагу, что дал ему главный монах-писарь, и произнес, глядя на вдову: