То ли палача она уговорила, то ли он выполнял наказ святых отцов, но язык ей весь резать не стал, отнял лишь маленький кусочек, как и остальным бабам. Показал всем клещи и крикнул:
— Это все, последняя, эй, кто там обещал мне пива?
Магду Липке несли с эшафота, сама она идти не могла, вся спина ее была располосована кнутом до мяса. А толпа смеялась. Появились музыканты, торговцы кренделями и сосисками, бочки с пивом. Кто-то стал расходиться, а другие покупали еду.
— А что, — говорил отец Иоганн, — наверное, и поросенок уже поспел.
— Да-да, — соглашался отец Иона, — должен поспеть.
После казни он, кажется, стал себя чувствовать получше.
Волков поехал в трактир, туда же направились и святые отцы. Ёган, брат Ипполит и Максимилиан сопровождали кавалера. Сыч остался на площади, обещал скоро быть, а Брюнхвальд исчез еще до того, как Магде Липке отрезали язык. Кавалер так увлекся действием, что не заметил отсутствия ротмистра, но точно знал, куда тот делся. Потому что с площади исчезла и вдова Вайс.
Было утро, Волков рассчитывал, что, как только святые отцы отобедают, он расплатится с трактирщиком и уже сегодня они все отправятся дальше на юг, а в дороге им будут встречаться менее дорогие трактиры, чем тот, в котором они живут сейчас.
У кавалера все еще шел этот чертов пост, и попы даже не пригласили его за стол, чтобы не смущать. А поросенок казался очень аппетитным. Волков сидел над тарелкой проса на постном масле, и все, что мог себе позволить, так это пиво.
И еще он ждал бургомистра Гюнтерига с деньгами, а потом ему предстоял неприятный разговор с трактирщиком. Кавалер даже предположить боялся, какая сумма ему окажется выставлена. Монахи-то жили на широкую ногу. Спали в хороших комнатах, на перинах и простынях, а уж ели…
Бургомистр принес положенные пятьдесят два талера. Попрощался. Был вежлив, хотя взгляд его говорил: век бы вас всех не видеть.
Настроение у рыцаря было плохое. Но делать нечего, и он позвал трактирщика Фридриха. Тот сел напротив и сухо сказал:
— За все с вас восемь монет и двадцать два крейцера.
— Что? Сколько? Да ты в своем уме? — удивлялся Волков. Он, конечно, подозревал, что денег тут они потратят много, но не столько же!
Видимо, трактирщик был готов к такой реакции, он своей лапой приложил к столу лист бумаги — видно, грамотный оказался мерзавец, и стал грязным ногтем водить по строкам, приговаривая:
— Первый день, комнаты господам, комнаты холопам. Еда господам, еда холопам и солдатам. Фураж лошадям. Вода и уборка лошадям — сами убирали, так я и не приписываю. За еду лишнего не беру, все, что дали вам на стол или солдатам вашим, вот тут записано. Вот все цены. Итого за первый день постоя один талер двенадцать крейцеров.
— Талер, двенадцать! — морщился Волков. — Бандит ты.
— Да как же бандит, господин! — возмущался Фридрих. — Вы ж со святыми отцами и с вашим офицером пять хороших комнат занимали, все с кроватями, с перинами, с окнами. Комнаты на ночь вам топили все, а еще холопов и солдат да монахов, почитай, пять десятков всех без малого. А лошади! Отчего же бандит!
— Семь монет дам, не забывай, ты дело богоугодное делал, ты Святую инквизицию приютил!
— Приютил, оно конечно. Уж вам тут неплохо жилось, — бубнил трактирщик. — Я и так для вас все цены на четверть скинул, а вы семь монет даете!
И начался унылый торг, в котором каждый считал себя правым.
Закончился он к обоюдному неудовольствию сторон на сумме семь талеров и шестьдесят крейцеров.
Разозленный трактирщик ушел, а Волков в плохом настроении сидел за столом и пил пиво, но недолго, вскоре подсел Брюнхвальд. Кавалер сказал ему:
— Наконец-то. Где вы ходите, Карл, нам уже скоро выезжать, пора грузить подводы и седлать лошадей.
На что ротмистр его ошеломил, недолго думая:
— Я не еду, Иероним.
Волков опешил, смотрел на него и не знал, смеяться ли ему или орать, поэтому спросил:
— Что значит не едете? Мы вроде как договорились с вами, и вы работаете на меня.
— Я хотел просить вас об одолжении, я прошу отпустить меня. Мой сержант толковый малый, он сможет меня заменить.
Сержант был и впрямь смышленым, но кавалера все равно начало потряхивать, он бледнел от негодования:
— Карл, вы в своем уме? Что за шутки?
— Мне нужно остаться тут, — отвечал Брюнхвальд твердо.
— Из-за этой вдовы? Да вы в своем уме, ротмистр? Вы бросаете меня в начале дела. Из-за этой женщины? Карл, у вас треть бороды уже в седине, а вы ведете себя как безмозглый юнец!
— Мне нужно остаться тут, — упрямо повторил ротмистр.
— Она вас приворожила! — догадался Волков. — Она точно ведьма!
— Она не ведьма, она добрая женщина и мягкая, она вас считает добрым человеком. Хотя никто другой про вас так даже не подумает.
— Она добрая и мягкая? — кривился кавалер.
— Да, она добрая и мягкая, — настаивал Брюнхвальд.
Волкова так и подмывало сказать, что вдова настолько мягкая и добрая, что половина города побывало у нее под подолом. Исключительно по доброте душевной. Но благоразумно сдержался.
— Иероним, — продолжал ротмистр серьезно, — с ней хотят расправиться. В городе куча мерзавцев, которые ненавидят ее.