Он послушался, но все равно пытался с коня разглядеть вдову. А та накрылась шалью, да и присела возле эшафота, на который вели уже Петру Раубе. Женщина не то чтобы умом тронулась, просто потерялась немного. Видно, не понимала, что происходит. Когда помощники палача снимали с нее одежду, она даже упираться начала, удивлялась. И когда руки ее привязывали к столбу, тоже сопротивлялась немного. Оглядывалась недоумевающе. А поп из местных, что на эшафоте был, уговаривал ее не упрямиться, покориться. И вот с ней уже Сыч не милосердствовал.
Хлопок кнута, и на всю площадь раздался женский крик. Крик не боли, а ужаса. И площадь, гомонящая и гудящая, вдруг притихла.
Люди приехали не зря: если с вдовой им было неинтересно, то тут они уже вовсю наслаждались спектаклем страдания других людей.
А Сыч бил и бил ее. Руки ее были привязаны высоко над головой, она почти висела на столбе, и ни спрятаться, ни согнуться не могла, так что оставалось только извиваться после каждого удара да кричать на всю площадь.
Все, она получила свои десять ударов, помощники Сыча отвязали ее от столба, но одежды не дали, не отпустили. Поп опять говорил ей что-то, а она глядела на него стеклянными глазами и не слышала будто. Ее руки за спину завели, связали, а она стала о чем-то говорить палачам, просить их. Женщину на колени уже ставили, поп ее успокаивал, а она все лепетала что-то, пока не увидала в руках Сыча большие щипцы, какими пользуются коновалы. Тут она замолчала, закрыла рот, вытаращила глаза. Замычала. А голову ей запрокинули, и рот уже разжимали сильные пальцы помощников палача. Сыч полез к ней в рот клещами, и на площади так тихо стало, что Волков услышал, как он говорит:
— Тихо ты, дура, не балуй языком, зубы попорчу же.
Он поймал язык клещами, чуть вытянул его у нее изо рта и острым ножом быстро отсек кончик. Женщину отпустил, стал развязывать ей руки, а она и не кричала даже, только сплевывала кровь беспрестанно. Палач победно поднял над головой клещи, в которых был маленький кусочек плоти, показал его всем и кинул вниз с эшафота.
Площадь облегченно загудела, люди радовались и тут же кричали:
— Давай другую!
— Следующую веди!
Пока Петру Раубе одевали, помощники волокли на эшафот толстую жену фермера Марту Крайсбахер, которая не замолкая выла и сама идти не могла — ее с трудом тащили трое крепких мужчин.
Когда столяру отдали жену, толстуху уже привязали к столбу.
Сыч поиграл кнутом, встал, приготовился бить. А ему кричали из толпы:
— Давай уже, чего тянешь, толстозадая заждалась.
Все смеялись, даже палач усмехнулся и стал хлестать кнутом женщину.
А та стала орать, да так, что люди дивились столь могучему голосу. И после каждого удара кнутом, после каждого ее крика толпа стала подвывать ей вслед, свистеть. И все смеялись потом.
Кода ее отвязали, она не хотела язык давать, просила не резать ей плоть. Умоляла. Да все напрасно. Почти сразу Сыч поймал ее язык щипцами и мигом отсек часть его.
Люди на площади радовались, а палач гордился собой, и по праву.
Все он делал быстро и ладно.
Последней была Магда Липке. Она не боялась, женщина успела за свое черное дело многое получить, и те казни, что ей еще предстояло пройти, ее уже не пугали. На эшафот шла сама. Твердой походкой. Когда с нее снимали ее драную одежду, не стеснялась стоять голой перед тысячей человек и даже не взглянула на попа, говорившего ей что-то.
Магда Липке всех собравшихся раздражала своей заносчивостью. Городские молча наслаждались ее позором, никто из них не крикнул бы ничего, все боялись ее родственников, а вот те, что приехали из соседних мест, стали свистеть и кричать:
— Палач, ты ей спесь-то укороти. Чего она такая?
— Крепче бей ее! Ишь, выпятила свою мохнатку старую, стоит, гордится!
— Порви ей шкуру-то, а то прежних ты только гладил.
Сыч учел пожелания людей, да и не нужны они были, так ненавидел он эту сволочную бабу.
И как только ее привязали к столбу, он размахнулся как следует и со звонким хлопком врезал ей по спине, сразу рассек кожу.
Магда Липке не выдержала, застонала тяжело и протяжно, а народ обрадовался:
— Ты глянь, проняло спесивую, завыла!
— Вжарь ее еще, палач, чтобы прочувствовала!
И каждый следующий удар был соревнованием, палач старался бить, чтобы женщина выла, а она пыталась держаться, чтобы молчать. Но палач победил. Последние страшные удары она вынести не могла, орала на всю площадь, чем радовала толпу. А уж на последнем так и вовсе взмолилась:
— Господин, не бейте больше, простите, сил нет. Нет сил терпеть.
Сыч рад был слышать, как она его «господином» зовет, очень рад, но не простил и ударил последний раз. А люди ликовали на площади:
— Заскулила, гордая!
— Палач, пиво тебе от нас будет.
— И свиная нога!
Фриц Ламме кланялся, довольный. Но дело еще было не закончено.
Женщину отвязывали от столба, крутили ей руки, а она говорила как заведенная, глядя на палача:
— Господин, простите меня, простите.
— Рот открой, — сухо ответил Сыч.
Магда Липке послушно открыла рот.