Опять его пытались бить, но почти не попадали, колья все об стену стучали. Кто-то навалился, схватил крепко, воняя по-мужски, и прижал, а справа ударил ему в левый бок нож — да, видно, дурень был, в бригантину бил, а та выдержала. Зато у бившего рука по ножу скользнула, сам себе ее и располосовал, завыл, нож выронил. Звякнуло железо. А тот, кто схватил его, сопел, старался, в горло рыцарю метил, да Волков по стене сползал вниз, а руки тянул вверх, голову прикрыть, и мешал убийце — тот и попадал ему раз за разом то по голове, то по плечу, то по руке. Никак толком достать не мог. А к Волкову тем временем и разум вернулся, вспомнил он себя, потащил из сапога стилет свой. И, пытаясь закрыться левой рукой от ударов, сам ударил снизу вверх, и не попасть не мог. Может, и не сильно, неглубоко, но стилет вошел в мясо, чужая кровь потекла сверху ему на правую руку. Человек зарычал и отпрыгнул. А кавалер хоть все еще слеп был, но уже хоть дышать мог, а то задыхался в объятиях этого мужика. Выставил стилет вперед, стал левой рукой шарить по полу, меч искать.
— Убейте вы его, — шипела озверевшая баба, — шваль, олухи, слепого убить не можете, что ли?
— Сама иди и убей, — зло отвечал ей грубый мужской голос. — Гавкаешь, сука, только под руку.
— Уходить нужно, — говорил другой.
— Убейте его, ублюдки, — не успокаивалась ведьма. — Не убьете его — пожалеете, — орала баба. — Пожалеете. Все пожалеете.
— Кровь у меня идет, — отвечал ей мужик.
— Уходим, все, — закончил дело повелительный грубый голос.
Загремели шаги к выходу, ведьма все материла мужиков, но уходила тоже, кого-то потащили прочь из комнаты.
А Волков все не мог найти меча на полу. Боялся, что не ушли, врут, что сейчас вернутся и снова ударят по голове, и тогда добьют точно. Но в коридоре уже шумели другие люди, кто-то звал хозяина. Кавалер не опускал стилет, пока не услышал знакомый голос:
— Боже мой! Господин, вы ранены. А Сыч? Что с Сычом?
— Максимилиан? Ты?
— Да, господин. У вас кровь на лице.
— Я ничего не вижу, — пробормотал Волков.
— Да, господин, я сейчас позову монаха.
— Меч! — потребовал он.
— Что?
— Где мой меч? Смотри на полу, я уронил меч.
Шло время. Оруженосец что-то делал, но Волков ждать не мог. Хоть резь в глазах и проходила, но голова трещала изрядно и тошнило его сильно. Он поднялся, не пряча стилета, и стоял, держась за стену:
— Ну? Нашел меч? Где ты там?
— Нет, господин, не нашел, его тут нет.
— Твари, — он помолчал, пережидая приступ тошноты. — Твари, они забрали мой меч. Посмотри, что с Сычом?
— Господин, он, кажется, жив! — обрадованно сказал молодой человек.
— Мама моя, — услыхал кавалер характерный говор Фрица Ламме. — Святые угодники, они что, меня убили?
— Нет, — отвечал Максимилиан, — башку тебе разбили, но крови не так много, как у господина.
— Они ушли?
— Сбежали, но вы одного убили.
Волков их почти не слышал, пол раскачивался под ним, а рука стала настолько слаба, что маленький и легкий стилет удержать не смогла. Он выпал, звякнув об пол.
— Брат Ипполит, — кричал Максимилиан надрывно, — брат Ипполит, сюда беги скорее.
— Что? Тут я, — отвечал ему монах.
Еще какие-то люди что-то говорили, но совсем издалека, из темноты. Их слов кавалер уже разобрать не мог.
⠀⠀
⠀⠀
Монах и Максимилиан разговаривали, искали двор лодочника, да в темноте найти не могли. Сыч тоже принимал участие в разговоре, направлял их, но больше ныл и бранился их бестолковости. Боялся, что слепым останется, донимал монаха разговорами о лечебных глазных мазях. Волков подумал сказать ему, что уже видит немного, но не смог. Вернее, говорить не хотелось совсем, как-то тяжко было и за ухом саднило, а вот лоб почти не болел.
Нашли наконец лодочный двор, цепной пес разбудил хозяина.
Тот малость испугался, увидав телегу с ранеными людьми, но потом вместе со своей бабой стал помогать. Принесли тряпок чистых и со всего дома светильники, грели воду, помогали вытаскивать Сыча и кавалера из телеги. Косились на Ёгана. Думали, что мертвец, пока тот не стал буровить что-то в пьяном сне.
А Сыч ныл и причитал, молил Бога, чтобы зрение вернул, пока монах не одернул его:
— Хватит, господин уже прозрел.
— Экселенц, вы правда видите? — с надеждой спрашивал Фриц Ламме.
— Вижу, — сипел кавалер, усаживаясь на табурет.
— Хорошо видите? — не отставал Сыч.
— Оставь господина, — строго сказал брат Ипполит, — он изранен, ему сейчас не до разговоров. Прозрел он, и ты прозреешь.
Монах осветил лицо Волкова, заглянул в глаза и ужаснулся:
— Господи, сохрани, Пречистая Дева.