– «Фостер» – то? Да. – Бекетт поставил пиво на кухонную стойку. Холодное. Такое же холодное, как и он сам.
– Вообще-то стыд и позор, на самом-то деле.
– В смысле?
Жена разбила на сковородку яйцо, белок тут же прихватило по краям.
– Вы оба когда-то были так близки…
<p>25</p>Проснулся он рано, поскольку чувствовал, как все это буквально витает в воздухе. Сколь веревочке ни виться… Полиция вытащила тела из-под церкви, и со временем обязательно что-нибудь обнаружит. Отпечаток пальца. ДНК.
Фотографию…
Лежа в темноте на своей кровати, он в основном переживал за близких к нему людей. Поймут ли они?
Не исключено, подумал он.
А может, это окажется для них последней каплей.
Двигаясь на ощупь, направился в ванную, щелкнул выключателем и заморгал от яркого света. Чье это лицо уставилось на него в ответ, чьи это полные сомнений, постаревшие черты? Он нахмурился, поскольку жизнь далеко не всегда была такой. Были юность, обещание лучшего и цель.
Но все это до разрыва.
До предательства.
С тех пор он научился скрывать эмоции, которые приводили его в действие. Улыбаться, если это от него ожидалось. Говорить правильные вещи. Но внутри него зияла яростная пустота, и было мало просто пытаться ужиться с ней. Ему постоянно приходилось надевать какие-то маски. Они прыгали на лицо и соскальзывали с него с такой легкостью, что временами он забывал, какой он на самом деле.
Хороший человек.
Или плохой.
Опершись руками о раковину, он неотрывно глядел в зеркало, пока оттуда на него не посмотрело правильное лицо. Если конец близок, то надо встретить его без отчаяния или сожаления. Наступает новый день. И страх ему будет неведом.
Под душем он намыливался и смывал воду не один раз, а дважды. Потом намазался лосьоном и тщательно причесался. С великим тщанием побрился и в итоге нашел свою наружность вполне достойной. Если сегодня и наступит конец, значит, так тому и быть.
Гладким и скользким он вошел в этот мир.
Гладким и скользким покинет его.
<p>26</p>Ченнинг сидела одна в углу переполненной камеры, когда за ней пришли охранники. Выкрикнули ее имя из-за решетки, и с десяток сокамерниц уставились на нее, когда она встала. Одни просто апатично провожали ее взглядами, другие злились, что она выходит, а они – нет. Никто не двинулся с места, чтобы пропустить ее. Лишь одна коснулась рукой ее волос, когда заскрежетал засов, а охранник объявил: «В суд».
Потом на нее навесили цепи – на лодыжки и на пояс, руки сковали спереди наручниками. Она попробовала сделать шаг и чуть не упала. Кандалы громко звенели, пока она училась идти между двух охранников той шаркающей походкой, которая позволяла ей оставаться на ногах. Не поднимала глаз и прислушивалась к бряканью цепей, пока полутемные стены проплывали мимо, а крепкие пальцы чуть ли не до кости впивались в обе ее руки. Охранники опять что-то сказали, куда-то махнули, но она видела перед собой лишь безбрежное море лиц. Ее усадили на скамью, и Ченнинг увидела отца, адвокатов и судью. Голоса вздымались и опадали, и она слышала их все до единого, но словно в каком-то тумане. Говорили о деньгах, условиях и предстоящих датах слушаний. Бо́льшую часть она пропустила, но пара фраз застряла в голове.
«Причинение смерти по неосторожности».
«Неумышленное убийство».
