– Боюсь, что надо.
Ченнинг повернулась к двери, но на последней ступеньке споткнулась и всем своим весом рухнула на крыльцо. Прикоснулась к голове, и пальцы вернулись все в крови.
– А у тебя красивые глаза.
Поднявшись на последнюю ступеньку, он склонился над ней.
– Очень выразительные.
Ченнинг очнулась в машине, в которой воняло бензином, мочой и пересохшей резиной. Автомобиль был тот самый, «Додж». Она лежала под пластиковым брезентом сзади. Сразу поняла, что это та же машина – содрогалась даже на мельчайших кочках, громыхая подвеской и сильно накреняясь на поворотах, тормоза скрежетали, словно металлом о металл. Голова Ченнинг была прижата к канистрам, замасленному домкрату и чему-то, что казалось картонной коробкой, набитой камнями. Она попробовала пошевелиться, но в запястья и лодыжки тут же больно вре́зались пластиковые стяжки. Ужас был острым и реальным, поскольку она знала, что может значить такая беспомощность.
Не в теории.
На собственном опыте.
Этого не должно случиться опять! Ченнинг уже миллион раз себе это обещала. «Больше никогда! Я скорее умру!» Но правда была другой. Правда была жесткими пластиковыми стяжками и бензином, ее кровью на коврике грязной машины.
А потом, здесь был еще и этот псих.
«Нет больше церкви, нет больше церкви…»
Он повторял это снова и снова, громко, тихо, потом опять громко. Пружины скрипели, когда он раскачивался на сиденье, и Ченнинг представляла себе его руки, тянущие на себя руль, и спину, ударяющуюся в продранный кожзаменитель с такой силой, что весь автомобиль ходил ходуном. Он почему-то казался знакомым. Она его уже где-то видела? По телевизору? В газете?
Ченнинг не знала; никак не могла припомнить.
Она все выкручивала запястья, и тонкий пластик впивался в кожу. Стала трудиться упорней – и почувствовала такую острую боль, словно руки резали ножом. Ощущение было в точности таким же, как и тогда.
Прежде чем сама это поняла, стала бить ногами в картон, в борта машины. Казалось, что визжит при этом, но нет. Во рту стоял вкус крови.
– Пожалуйста, не надо этого делать. – Сумасшедшие нотки вдруг пропали из его голоса. Прозвучали эти слова мягко и увещивающе.
Она прекратила.
– Чего вы хотите? Зачем вы это делаете?
– На этот вопрос нет ответа – зачем[40].
– Пожалуйста…
– А ну-ка цыц!
– Отпустите меня.
– Я не хочу делать тебе больно, но сделаю.
Ченнинг поверила ему. А всё его голос, это внезапное безумное спокойствие. Она старалась не двигаться, когда автомобиль резко свернул вправо и подскочил, переезжая железнодорожные рельсы. В багажнике что-то металлически брякнуло, брезент сместился, и в щель она увидела кроны деревьев, телефонные столбы и замелькавшие между ними перевернутые дуги черных проводов.
«Запад, – подумала она. – Мы едем к западу».
Но какая разница? Теперь они ехали быстрее. Ни шума других машин, ни рекламных щитов или дорожных указателей. Когда машина замедлила ход, то еще раз свернула, а потом, казалось, бесконечно долго подпрыгивала по разбитой грунтовке. Они съехали с нормальной дороги, давно углубились в лес или в поле. Опять забрякал металл, а в голове едва умещалась одна-единственная мысль: что Господь устроил ей особый ад, в который можно попасть не один только раз, а дважды. Это не могло быть совпадением, только не во второй раз! Так что, беспомощно переваливаясь и подскакивая в задней части машины, лежа перепуганная в окружающей ее вони, Ченнинг дала себе твердое обещание: жизнь или смерть, страх или не страх, но это не будет так, как в прошлый раз. Она убьет первой или умрет. Ченнинг поклялась себе в этом дважды, а потом еще десяток раз.
А еще через две минуты солнце заслонила силосная башня.
Элизабет ехала сквозь утренний туман, чувствуя себя какой-то плоской и бестелесной, словно персонаж старинного кино. Все вокруг – только черное или серое, деревья призрачно проглядывали во мгле, и лишь дорога была достаточно разбитой, чтобы выглядеть реальной. Все остальное казалось каким-то ненастоящим: человек рядом с ней и ее собственные чувства, прохладный, сырой воздух, намеки на болото по бокам от дороги… Может, дело было в тишине или в невидимом рассвете, в бессоннице и полной неизвестности или просто в иллюзорной природе того, что с ней сейчас происходило…
– Мне это нелегко далось.
