Его руки утвердились у нее на шее, и Элизабет почувствовала, как давление растет. Поначалу оно было мягким – ровное усилие, которое стремительно нарастало, когда он пригнулся ближе и мир вокруг начал тускнеть. Словно откуда-то издалека она слышала, как Ченнинг пинает ногами скамью, пытается кричать. Тут на какое-то время весь мир исчез, а когда Элизабет вернулась в него, переход был от мягкого к жесткому: его пальцы у нее на горле, алтарь у нее под головой… Он подождал, пока она не сфокусируется, а потом придушил опять, но даже еще медленней; давление нарастало с плавностью, вызывающее ужас от знания того, что должно наступить: последние секунды света, то, как его глаза ввинчиваются в ее глаза и как его губы слегка растягиваются в каком-то подобии улыбки, заворачиваются внутрь.
– Где ты? – его голос был нежным. Ее рот открылся, но она не смогла ответить. Элизабет увидела слезы у него на лице, разноцветный свет, а потом вдруг совсем ничего. Очнулась, заходясь в кашле, чувствуя привкус меди во рту. Третий раз оказался даже еще хуже. Он довел ее до границы черноты и удержал там.
– Элизабет! Ну пожалуйста!
После десятого раза она потеряла счет. Минуты? Часы? У нее не было ни малейшего представления. Окружающий мир был его лицом, его дыханием и этими горячими твердыми пальцами, которые вновь и вновь придавливали ее вниз. Он ни разу не потерял терпения, и с каждым разом его взгляд проникал все глубже и глубже, словно в любой момент мог коснуться какого-то податливого места, которое она охраняла, как самый большой секрет. Она уже чувствовала его там – словно легкое прикосновение пальца.
Когда Элизабет вернулась из этого места, глаза его были полны слез, и он неистово кивал.
– Я вижу тебя! – Он прикрыл ей рот, не давая всхлипнуть. – Дитя мое…
– Я не твое дитя!
– Нет, это так – конечно же, это так! Ты моя любимая девочка!
Он прижался губами к ее лицу, целуя щеки, глаза. Радостно всхлипывал, даже когда Элизабет давилась кашлем и чувствовала вкус своих собственных слез.
– Нет!
– Не будь дурочкой. Это же твой папа! Это же я!
– Убери от меня руки и убирайся вон!
– Не говори так!
– Ты мне не отец! Я даже не знаю тебя!
Она закрыла глаза и отвернулась.
Больше у нее ничего не было.
Это все, что она могла сделать.
– Нет! – Его голос поднялся, слезы полились на ее лицо, и он придушил ее сильно, быстро и злобно. – Вернись! – Навалился сильнее. – Элизабет! Прошу тебя!
Он сжимал горло Элизабет, пока глаза ее не налились кровью и она не провалилась глубоко во тьму. После этого, даже очнувшись, едва была тут. Чувствовала боль, раздирающую душу, и свет, едва теплящийся под сводами церкви. Все остальное было как в тумане. Его руки. Боль.
– Пожалуйста, дай мне ее увидеть!
Голова Элизабет завалилась набок; он подхватил и удержал ее.
– Почему ты прячешь ее от меня? Ты настолько меня ненавидишь?
Элизабет кое-как выдавила шепот:
– Ты болен. Дай мне помочь тебе.
– Я не болен!
Она моргнула.
– Ты что, не узнаешь это место? Не чувствуешь его? Место, в котором мы разговаривали о жизни и о будущем, о планах Господа и обо всем, что мы значим друг для друга? Я был твоим отцом, здесь. Ты любила меня!
– Да, любила. – Еле слышный шепот. – Действительно любила.
– А сейчас?
– А сейчас я думаю, что ты болен.
– Не говори такого!
Но за всю свою жизнь она соврала ему лишь однажды, так что выдержала его взгляд и позволила ему увидеть правду. То, что он убийца. Что она никогда не сможет любить его так, как любила когда-то.
– Элизабет…
– Отпусти меня! Отпусти Ченнинг!
Он усилил захват; ее ресницы задрожали.
– Мне нужна та дочь, которую я знал до аборта и всей этой лжи! Ты забрала ее у меня, когда все, что от тебя требовалось, это слушать и делать то, что я сказал! Наша семья могла бы выжить, наша церковь могла бы выжить!
Он дал ей глотнуть воздуха.
Элизабет хрипло выдавила:
– Я не забирала ее. Это ты убил ее.
– Да как я мог?
– Здесь. На этом алтаре.
Он ничего не понял, да и просто не сумел бы. Вовсе не изнасилование и не аборт уничтожили ту девушку, какой она некогда была. Это сделал он сам, прямо здесь. Его предательство. В этом-то и заключалась горькая ирония. Он убил ребенка, которого любил, а потом убил больше десятка женщин, пытаясь вернуть его.
– Ты смеешься?!
Да, она смеялась. Элизабет умирала, но смеялась. Может, ее мозг испытывал кислородное голодание. А может, под конец это было то, какой она на самом деле оказалась – беспомощной даже перед самой собой. Но это было уже неважно. Его лицо было каким надо: неверие и уязвленная гордость, полное бессилие перед последним актом неповиновения умирающей дочери.
– Не смейся надо мной!
Она засмеялась еще пуще.
– Перестань, – произнес он, но теперь это было уже за пределами ее воли. – Элизабет, пожалуйста…
