Они хотели знать, что Эли ему рассказал, во всех подробностях. И они контролировали тут буквально всё: телефоны, почту, других охранников… А значит, у них была власть, и у них было время. Когда год ножей и иголок не принес результата, давить стали психологически. Темнота. Ограничение в правах. Голод. Со временем остальные заключенные сами обернулись против него, один за другим, пока каждый час бодрствования не превратился в кошмар. И правила были просты. «Делайте ему больно. Но не убивайте его».
Но «боль» – очень емкое слово.
Провокации. Устрашение. Изоляция. Дружелюбные лица стали одно за другим исчезать: три человека убиты на протяжении года, заколотые единственным точным ударом в основание черепа. Их работа, был уверен Эдриен. И за что? Перекинулись с ним добрым словом во дворе? Сидели с ним за одним столом в тюремной столовой? Настоящий кошмар начался в том крыле, где располагался штрафной изолятор. Стоило им понять, какой эффект на него производят стесненные пространства, они стали проявлять изобретательность – в тюрьме, как оказалось, полным-полно подвалов под подвалами, старых котлов и пустых канализационных труб. Эдриен содрогался, просто подумав об этих трубах – норах столь душных и настолько изъеденных ржавчиной, что каждый вдох там отдавал металлом. Им нравилось засунуть его туда головой вниз, заполнить трубу водой и в последний момент вытащить оттуда. Иногда они использовали крыс; однажды оставили его внутри на целых два дня, и детские страхи словно вновь нашли его в темноте. После этого Эдриен на неделю отключился. Свет зажигался и гас, еда оставалась нетронутой. Когда он пришел в себя, это было медленное выползание из пустоты. Они дали ему еще неделю, а потом запустили все тот же цикл: темнота и металлический стол, боль и заживление, а под конец котел с крысами.
А потом откуда-то возник некий мутный настойчивый голос. Он обещал окончание мук и покой, упрашивал его выдать секрет Эли и позволить наконец наступить тишине. Когда голос не добился успеха, они начали думать, что, может, он и в самом деле ничего не знает в конце-то концов. На несколько месяцев оставили его в покое: обычная изоляция, обычный заключенный. Иногда мысли Эдриена настолько расщеплялись, что он гадал, уж не приснилось ли ему все это, уж не после ли драк с другими арестантами остались все эти шрамы, как утверждали официальные протоколы. Больше вопросов не было. Никто не обращал на него внимания.
И тут его вдруг выпустили.
