Когда Августин писал «Исповедь», он не писал досужие мемуары, а фиксировал свои воспоминания, чтобы иметь возможность в тяжелый период провести переоценку своей личности. Браун отмечает: «Ему необходимо строить свое будущее на ином представлении о себе; а как иначе приобрести такое представление, если не через новую интерпретацию той части своего прошлого, кульминацией которой стало обращение — обращение, от которого он до недавнего момента ожидал великих чудес?»{275}
Августин напоминает верующим о том, что средоточие их жизни — не в них самих. Материальный мир прекрасен и достоин того, чтобы наслаждаться им, но радости этого мира гораздо слаще, если их сопровождает безграничная любовь Господа. Августин в молитвах и размышлениях радуется земному миру, но его радость выходит далеко за границы этого мира. Размышляя, Августин дает ответ на вопрос: «Что люблю я, любя Бога моего?»
Не телесную красоту, не временную прелесть, не сияние вот этого света, столь милого для глаз, не сладкие мелодии всяких песен, не благоухание цветов, мазей и курений, не манну и мед, не члены, приятные земным объятиям, — не это люблю я, любя Бога моего. И однако я люблю некий свет и некий голос, некий аромат и некую пищу, и некие объятия — когда люблю Бога моего; это свет, голос, аромат, пища, объятия внутреннего моего человека — там, где душе моей сияет свет, который не ограничен пространством, где звучит голос, который время не заставит умолкнуть, где разлит аромат, который не развеет ветром, где пища не теряет вкуса при сытости, где объятия не размыкаются от пресыщения. Вот что люблю я, любя Бога моего.
Как отмечает богослов Лайза Фуллам, «смирение — это добродетель понимания своего “я” в единении с высшим смыслом, приобретенная, когда человек перестает ставить себя в центр жизни».
После отречения в саду Августин доработал до конца семестра учителем риторики, в которую больше не верил. После этого он вместе с матерью, сыном и несколькими друзьями отправился на пять месяцев на виллу в Кассициакуме в 30 километрах от Милана. Там они предавались беседам, больше походившим на размышления ученого общества о глубоких вопросах. Августин с радостью отметил, что его мать непринужденно участвовала в обсуждении самых разных тем и даже возглавляла некоторые дискуссии. После этой поездки Августин решил вернуться в родную Африку, с тем чтобы жить в уединении в молитвах и размышлениях.
Общество направилось на юг — по той же дороге, напоминают нам биографы, по которой двумя годами ранее проследовала изгнанная матерью Августина конкубина. Странники были вынуждены свернуть у военного заграждения и добрались только до Остии. В Остии Августин долго разговаривал со своей матерью, которая к тому моменту уже осознавала, что скоро умрет.
Описывая эти беседы, Августин вспоминает, как вместе они «возносились к Нему Самому сердцем, все более разгоравшимся». Говоря о том, что «любое удовольствие, доставляемое телесными чувствами, осиянное любым земным светом, недостойно не только сравнения с радостями той жизни, но даже упоминания рядом с ними», мать и сын «перебрали одно за другим все создания Его и дошли до самого неба, откуда светят на землю солнце, луна и звезды», а затем от материальных предметов «пришли мы к душе нашей и вышли из нее, чтобы достичь страны неиссякаемой полноты».
Передавая этот разговор, Августин обозначает длинный период, который трудно передать на другом языке; в ряде переводов в нем повторяются слова «умолкнет», «умолкнут», «замолкнет». Волнение плоти умолкнет, вода и воздух умолкнут, сны и видения умолкнут, всякий язык умолкнет, и умолкнет все, что проходит, и человеческое «я» умолкает, покидая себя и уходя в молчание. Не то мать, не то сын восклицает: «…не сами мы себя создали; нас создал Тот, Кто пребывает вечно». Но и голос, произнесший это, замолкает. «Если… замолкнут, обратив слух к Тому, Кто их создал, заговорит Он Сам, один — не через них, а прямо от Себя». Августин и Моника слышат слово Божие «не из плотских уст, не в голосе ангельском, не в грохоте бури, не в загадках и подобиях, но Его Самого». И здесь они вздохнули, совершенно поняв друг друга.
Августин описывает идеальный момент возвышения: все замолкает, все стихает. Весь шум мирской сменяется тишиной. Затем приходит желание восхвалить Творца, но и эта хвала растворяется в кенозисе — самоопустошении человека. И тогда снисходит зарождающееся видение вечной мудрости, того, что Августин называет «счастливыми сокрытыми глубинами». Можно представить, какую радость испытывали мать и сын в этот момент высочайшего единения. После долгих лет слез и гнева, разрывов и примирений, погонь и манипуляций, дружбы и ссор они наконец пришли к союзу, обращенному вовне. Они объединились и растворились в созерцании того, что теперь любили оба.
Моника говорит: «Сын! Что до меня, то в этой жизни мне уже всё не в сладость. <…> Было только одно, почему я хотела еще задержаться в этой жизни: увидеть тебя православным христианином. Господь одарил меня полнее».
