В Халл-хаусе царила совершенно иная атмосфера. У его основателей было четкое представление о том, как вырабатывать характер и у тех, кто служит бедным, и у самих бедных. Аддамс, как и многие ее современники, посвятила свою жизнь помощи нуждающимся, но скептически относилась к сочувствию. Ее настораживала бесформенность этой эмоции, то, как сострадательные люди изливали свои чувства на нуждающихся без всякой практической пользы. Она отвергала ханжество, позволявшее богатым гордиться собой только потому, что они занимаются благотворительностью. «Благодетельность — близнец гордыни», — писал Натаниэл Готорн[14]. Аддамс не терпела никакой позы, которая возвышала того, кто служит, над тем, кому он служит.
Как и во всех успешных благотворительных организациях, она хотела, чтобы работники получали удовольствие от своей работы, любили служение. В то же время она призывала их держать свои чувства под контролем и неустанно бороться с любым ощущением превосходства. Социальным работникам в Халл-хаусе предписывалось быть незаметными. Они должны были оставлять сочувствие за порогом и с разумным терпением выявлять истинные потребности каждого нуждающегося в помощи. Социальные работники давали практические советы, почти как современные бизнес-консультанты: рассматривали варианты, предлагали дружбу и поддержку, но никогда не навязывали свое мнение. Смысл был в том, чтобы бедные самостоятельно организовывали свою жизнь, а не становились зависимыми от других.
Аддамс отмечала, что многие энергичные, живые и яркие выпускники к 30 годам теряли свои устремления и становились скучными и циничными людьми. В своих мемуарах Twenty Years at Hull House («Двадцать лет в Халл-хаусе») Аддамс писала, что в колледже студенток учат жертвовать собой, забывать о своем «я», ставить благо общества выше собственного блага, но, когда они заканчивают учебу, им велят позаботиться о себе, выйти замуж и, возможно, найти работу. Молодых женщин, по сути, побуждают подавлять желание исправлять несправедливость и облегчать страдания. «Девушка упускает что-то крайне важное в той жизни, к которой предназначена, — пишет Аддамс. — Ее ограничивают, она несчастлива, а старшее поколение не осознаёт этого, и вот налицо все составляющие трагедии»{31}. Аддамс видела в Халл-хаусе не только место для помощи бедным, но и место, где богатые могли посвятить себя облагораживающему призванию. «В конце концов дело возвращается к тому, кто его сделал»{32}, — писала Аддамс.
Фрэнсис старалась проводить в Халл-хаусе как можно больше времени. Здесь она научилась ориентироваться в мире бедных и стала смелее. Следующим местом ее работы была организация в Филадельфии, основанная выпускницей Халл-хауса. В то время фальшивые агентства по трудоустройству заманивали иммигранток в пансионы, иногда одурманивали их наркотиками и принуждали заниматься проституцией. Фрэнсис Перкинс вывела на чистую воду 111 таких организаций. Она откликалась на фальшивые вакансии и противостояла сутенерам лицом к лицу. В 1909 году, уже имея за плечами кое-какой опыт, она начала сотрудничать с Флоренс Келли[15] в Национальной лиге потребителей в Нью-Йорке. Перкинс считала Келли героиней и образцом для подражания. «Страстная, темпераментная, упорная, она отнюдь не была кроткой святой, — писала позже Перкинс. — Она жила и работала как миссионер — с готовностью на самопожертвование и любое усилие. Она была глубоко чувствующей и глубоко верующей, хотя зачастую выражала это необычными способами»{33}. В Лиге потребителей Фрэнсис Перкинс выступала за запрет детского труда и несправедливого обращения с рабочими.
В Нью-Йорке Фрэнсис попала в богемное общество Гринвич-виллидж: она дружила с Джеком Ридом, который впоследствии стал свидетелем русской революции, Синклером Льюисом, однажды полусерьезно предложившим ей руку и сердце, и Робертом Мозесом, который в то время бунтовал против устоев общества, а потом стал главным нью-йоркским градостроителем.
С каждым этапом долгого пути — в Маунт-Холиоке, в Халл-хаусе — Фрэнсис становилась сильнее и вместе с тем идеалистичнее. Со все большим пылом она служила своей цели. Пожар на швейной фабрике стал точкой, в которой оба этих процесса совершили грандиозный прорыв.
