Вы повинны в грубом нарушении правопорядка, особенно постыдном для человека, претендующего, подобно вам, на роль лидера и в некотором смысле на нравственное превосходство. Более того, вы подвели всех, включая ваших товарищей и самых верных друзей. <…> Вы еще не видите своего истинного лица. В человеке, которым вы были и являетесь до сих пор, ничто не достойно уважения, и вы должны безжалостно отринуть в себе все, что не дает вам это осознать. Только так сможет появиться на свет ваша истинная личность — в огне, в страшных муках и в детском смирении. <…> Вспомните псалом: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей и по множеству щедрот Твоих изгладь беззаконие мое, совершенно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня <…> Тебе, Единому, я согрешил и злое пред Тобою сотворил. <…> Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и Дух Правый обнови внутри меня»{215}.
В следующем письме Масти дал понять, что осуждает Растина не за гомосексуализм, а за беспорядочные связи: «Как это отвратительно и недостойно, когда в отношениях нет дисциплины и порядочности». Подобно тому как художник с самой вольной фантазией и самыми мощными творческими силами подчиняет себя строжайшей дисциплине, так и любовник должен укрощать свои порывы во имя «дисциплины, контроля и стремления понять другого человека».
От беспорядочных же связей, продолжал Масти, «один шаг до опошления и отрицания любви, ибо если любовь означает глубину и возвышенное понимание… обмен кровью жизни, то как это возможно не с одним человеком, а со многими?»
Растин сначала не принимал сурового осуждения Масти, но со временем, проведя несколько недель в изоляторе, сдался и написал ему длинный и прочувствованный ответ:
Когда наша кампания была в шаге от успеха, мое поведение остановило нас на пути. <…> Я обманул надежды, которые люди возлагали на мое руководство; я заставил их усомниться в нравственной основе ненасильственного сопротивления; я оскорбил и подвел моих друзей по всей стране. <…> Я предатель (в нашем понимании) ничуть не менее, чем командир, который во время боя по собственной прихоти подставляет позицию под огонь. <…> Я в самом деле был сосредоточен на своем эго. Я думал о своей силе, своем времени и о том, как посвятить их великой борьбе. Я сосредоточивался на своем голосе, своих талантах, своей готовности быть в авангарде ненасильственности. Я не мог смиренно принять то, что даровал мне Господь. <…> И теперь я вижу, что это привело сперва к гордыне и высокомерию, а затем к слабости, фальши и краху{216}.
Несколько месяцев спустя Байярду Растину позволили в сопровождении охранника съездить домой, чтобы навестить умирающего деда. По пути он встретил свою давнюю приятельницу активистку Хелен Уиннермор. Та сказала Растину, что любит его и хочет быть его спутницей жизни — создать с ним отношения, хотя бы для видимости, чтобы он мог продолжить свое дело. Растин рассказал об этом предложении в письме к своему партнеру Дэвису Платту, так перефразировав ее слова:
Поскольку я верю, что искупление даст тебе новых сил на то, чтобы служить другим, и что больше всего тебе сейчас нужна настоящая любовь, понимание и дружба, я без стыда говорю: я люблю тебя и хочу быть с тобой в свете и во мраке. Я готова отдать все, что имею, ради того, чтобы благое начало в тебе жило и процветало. Люди должны увидеть, на какое добро ты способен, и восславить твоего творца. Вот, Байярд, сказала она, как я тебя люблю, и с радостью предлагаю тебе эту любовь не только ради себя или ради тебя, но ради всего человечества, потому что ты ему сослужишь большую службу, когда исцелишь свою душу. А потом мы долго молчали{217}
Растин был тронут этим предложением. «Никогда прежде я не видел в женщине более самоотверженной любви, более простого и всеобъемлющего дара». Он отказал Хелен, но воспринял эту встречу как знак Божий. Вспоминая о беседе с ней, он говорил, что это была «радость, почти недоступная пониманию, — вспышка света, указующая верный путь, — новая надежда… неожиданная переоценка… свет на пути, которым, я знал, мне нужно было пройти»{218}.
