Еще в детстве Августин ощущал влияние двух противоположных идеалов — античного мира и иудео-христианского. Как пишет Мэтью Арнольд[52] в книге Culture and Anarchy
Другими словами, человек с эллинистическим мировоззрением стремится видеть вещи такими, какие они есть, и исследовать то прекрасное и полезное, что находит в окружающем мире. Он подходит ко всему гибко, как к игре. «Избавиться от невежества, видеть вещи, как они есть, и тем самым лицезреть их во всей их красоте — вот простой и притягательный идеал, который эллинизм предлагает человеческой природе»{256}. Эллинистический ум обладает «воздушной легкостью, чистотой и сиянием». Он полон «приязни и света».
Гебраизм же, напротив, «берет некоторые простые и существенные явления из всеобщего порядка вещей и в несравненном величии серьезности и глубины посвящает себя их изучению и наблюдению»{257}. Так что если человек с эллинистическим мировоззрением боится упустить из виду любой элемент жизни и по-настоящему управляет собственной жизнью, то человек с гебраистическим мировоззрением сосредоточен на высшей истине и хранит верность бессмертному порядку: «Покорность, преданность, следование не собственной личной воле, но воле Бога, послушание — такова фундаментальная идея этого подхода»{258}.
Человеку с гебраистическим мировоззрением, в отличие от эллиниста, в нашем мире некомфортно. Он осознает грех, чувствует те силы, которые препятствуют его совершенствованию. По словам Арнольда, «миру, пораженному нравственным истощением, христианство предложило зрелище вдохновенного самопожертвования; людям, которые ни в чем себе не отказывали, оно показало человека, который отказал себе во всем»{259}.
Номинально Августин жил под властью полубожественных императоров, которые к тому времени уже превратились в далекие фигуры, внушавшие благоговейный ужас, и которых придворные славословы именовали «вечно победоносными» и «восстановителями всего мира»{260}. Ему преподавали философию стоиков, служивших примером спокойной самодостаточности и подавления эмоций. Он заучивал наизусть Вергилия и Цицерона. «Слух мой был распален языческими мифами, и чем больше я чесал его, тем больший зуд испытывал»{261}, — вспоминал он позднее.
Будучи подростком, Августин, по-видимому, уже прочно закрепил за собой репутацию золотого мальчика. «Меня называли многообещающим юношей», — вспоминал он. На него обратил внимание местный сановник Романиан, который согласился за свой счет отправить молодого человека учиться в дальние края. Августин жаждал признания и почета и надеялся исполнить мечту — навеки остаться в памяти потомков.
В 17 лет Августин приехал в Карфаген, чтобы продолжить учебу. В своих духовных воспоминаниях, носящих название «Исповедь», он писал об этом периоде так, будто его снедала похоть: «Я прибыл в Карфаген; кругом меня котлом кипела позорная любовь». Он говорит о себе как о беспокойном юноше, в крови которого бушуют страсти, заботы и желания:
Я еще не любил, но жаждал любить и в тайной нужде своей ненавидел себя. <…> Любить и быть любимым мне сладостнее, если я мог овладеть возлюбленной. <…> Я ринулся в любовь, я жаждал ей отдаться. <…> Я был любим, я тайком пробирался в тюрьму наслаждения, весело надевал на себя путы горестей, чтобы секли меня своими раскаленными железными розгами ревность, подозрения, страхи, гнев и ссоры.
Августин представляется самым требовательным в истории возлюбленным. Его формулировки точны: он не любит никого другого, он жаждет любить и любит быть любимым. Он видит только себя. В воспоминаниях он рассказывает о том, как его беспорядочные увлечения подпитывались сами собой. В восьмой книге «Исповеди» Августин почти с клинической точностью описывает свою эмоциональную зависимость:
Я <…> никем не скованный, но в оковах моей собственной воли. Мою волю держал враг, из нее сделал он для меня цепь и связал меня. От злой же воли возникает похоть; ты рабствуешь похоти — и она обращается в привычку; ты не противишься привычке — и она обращается в необходимость. В этих взаимно сцепленных кольцах… и лежало мое жестокое рабство.
