Как ни странно, но я, кажется, понял, что она хотела сказать о нашем понимании. Голова моя начала работать, анализируя, вполне самостоятельно, выдавая результат в виде понимания, странного ощущения, в котором до сих пор самостоятельные явления и события, вдруг оказывались связанными в некие комплексы. Подобно кирпичам в постройке, образовывали они уже нечто принципиально новое.
Так и её слова о не умении говорить по-нашему, по научному, вызвали у меня сразу представление о строительстве домиков из кубиков. При котором каждый, используя свои оригинальные кубики, пытается объяснить другому своё представление о событии, натыкаясь при этом на непонимание. Ведь мы не способны увидеть истину, мы только сознаём представление о ней — её модель, но каждый при строительстве этой модели использует свои «кубики». Это и называется научной работой. А слушателей это может даже раздражать…
— А идти-то далеко? — поинтересовался я, когда вышли мы из избушки, она, мельком взглянув, ускорила шаг:
— А это от нас зависит, от тебя. Как готов будешь, так и придем. Разговор может уже и начался давно… — загадочно взглянув, добавила она.
Странно, как и всё здесь. — думал я — Расстояние зависит от меня, от того, как готов буду… А к чему готов я буду, знает ли это кто-нибудь?
— А к чему я готов должен быть?
Остановившись, необычайно внимательно посмотрела она на меня:
— Сам то почувствуешь. А может и нет… — вздохнула тяжело, поворачиваясь: — На то и Мудрец, что не постижима нам его воля и законы, им данные, к чему ни когда не узнать нам… — подумав с сомнением добавила: — Разве Братья знают волю его…
Меня словно током прошило до самых пят. Братья, это была единственная связь между мирами. Тем — родным, до слёз близким, и этим — какой-то гротескной насмешкой над реальностью.
— А Братья, кто они? — поинтересовался нарочито безразлично.
— Люди, как и ты… Ведут они тебя здесь, не дают погибнуть. Хранят тебя… — произнесла обыденно, будто сказку внуку неразумному разъясняя. Я остановился от неожиданности:
— Как это хранят? Не замечал что-то…
Она повернулась, пожав плечами:
— А чего и замечать, конечно, не заметишь, просто, когда шарахаешься ты в тёмной комнате, от воображаемых чудовищ. Братья тебе чего ни будь «мякенькое» подстилают, что бы ни зашибся насмерть…
Понял я, что и здесь всё связано со сложной аналогий её о чудовищах в тёмной комнате моего подсознания.
— А как это — «мягкое» подстилают? — заинтересовался я.
— Как тебе объяснить? — подосадовала она моей непонятливости: — Ведь нельзя понимать всё буквально, я о комнате тебе рассказала, что бы объяснить доходчивее происходящее, а в реальности всё несравненно сложнее. Настолько сложнее, что и вообразить не возможно, а значить и увидеть ни кому не дано, — окромя Мудреца да Братьев, конечно. — вздохнула, отворачиваясь.
А Анатолий Иванович как же? — подивился я непонятному её объяснению. Она мельком снисходительно улыбнулась:
— А ты как думаешь? Ты особенный, что ли? Ему своя «комната» и шарахается он там тебя не хуже! — и продолжила озабочено: — Идёмко, идём…
А я застыл, пытаясь осмыслить себя в роли подопытной крысы, для которой таинственные и всемогущественные Братья построили лабиринт, и лазит теперь крыса по нему, тыкаясь со всего разгона носом в тупики.
Да что же это происходит. — думал я: — каким способом им всё это удаётся, да и вообще, что это гипноз, мираж, наркотический бред..?
Я остановился и начал в исступлении хлестать себя по щекам. Амвросиевна, повернувшись, терпеливо с пониманием наблюдала за моими ухищрениями отличить реальность от сна, потом сказала, успокаивая:
— Зря стараешься, не сон это. И каждый синяк вынесешь ты в свой мир. Если удастся тебе выбраться..? — добавила с сомнением. Я прекратил самоистязания, настороженный последним её замечанием:
— Так что, могу и не выйти от сюда?
— Запросто.
— А как же Братья? — с надеждой поинтересовался я.
— Они помогают тебе, Но что это значить?
— Странный вопрос — конечно же, помогают вернуться! — подумав, я добавил: — Всё остальное уже не помощь, а вредительство.
Не сразу ответила мне Амвросиевна, и странен был её ответ:
— Как знать? Как знать? Если б знать — когда помощь оборачивается бедой, а когда беда превращается в помощь?
— Амвросиевна, опять философия? — шутливо возмутился я, прозрачная красота берёзовой рощи, через которую мы проходили по едва заметной тропе в высокой траве, настраивала меня на иной лад, иные мысли: — Проще, проще жить надо. Оглянитесь вокруг — красота-то, какая! — засмеялся я, она остановилась, внимательно с сожалением посмотрела на меня: — Проще свиньи живут, но тебе почему-то не очень понравилось у них в свинарнике жить..? На болоте-то? И красоты там не примечал особой..?
Необычайно пытлив был её взгляд, прямо в сердце уколол он меня, напомнив, почему-то, ужас ночного кошмара.