— Я собираюсь купить дом, но выбрать его должна моя будущая жена, — проговорил он. — Я люблю тебя, Жулия. Я полюбил тебя с первого взгляда. И прошу тебя составить мое счастье и стать моей женой.
Он стоял перед ней, протягивал ей великолепное кольцо с сияющим камнем и смотрел на нее точно такими же сияющими глазами.
Жулия молчала. Молчала как каменная.
— Неужели прошлое все еще стоит между нами? Прости мне его! Если тебе нужно время, я буду ждать сколько угодно. Хоть целую вечность! Думай!
— Мне не о чем больше думать! — резко заговорила Жулия. Ты прав, нас разделило прошлое, и разделило навсегда!
— Может быть, я и прав, но ты не права! Не беги от своего счастья, я люблю тебя, никто и никогда не будет любить тебя так, как я.
Сан-Марино попытался привлечь ее к себе и поцеловать тем особым поцелуем, от которых у женщин начинает кружиться голова и они слабеют в крепких мужских объятиях.
Жулия резко вырвалась и, глядя… трудно было определить выражение, с каким она смотрела на Сан-Марино, в нем было все: и боль, и ненависть, и любовь.
— Прошлое разделило нас, потому что я твоя дочь.
Если бы небо упало на землю, Сан-Марино не был бы так потрясен, у него задрожали губы.
— Подожди, тут что-то не так, — говорил он слабеющим голосом, ища опоры. — Этого не может быть… Тебя кто-то настроил… Это какая-то легенда. Я бы знал… Может быть, Отавиу…
— Отца не трогай и сюда не примешивай, он и так настрадался достаточно, — сурово прервала его Жулия. — Моя мать родила меня от тебя! Я нашла письмо, я знаю материнский почерк, вдобавок оно подписано… Вот оно, читай!
Письмо прыгало в руках Сан-Марино, письмо, полученное столько лет спустя.
«Милый! Люблю только тебя. Ты обещал, что мы убежим вместе и заберем с собой Жулию. Да, Жулия — твоя дочь. Об этом никто не знает и не должен знать. Не знал и ты, я не решалась тебе сказать…
Отавиу считает ее своей дочерью, не забеременей я, он бы на мне не женился. Страшно хочу встретиться с тобою, поговорить. Найди время. Жду. Твоя Ева».
Дрожащий листок выпал из слабеющих рук, и Сан-Марино, белый как мел, медленно осел на пол.
Жулия бросилась к телефону и принялась вызывать «Скорую».
Все семейство Сан-Марино сидело в приемном покое, ожидая, когда появится и что скажет врач. Оно ожидало решения судьбы главы клана и финансовой империи, от которого в большей или меньшей степени зависела участь каждого из ожидающих. Беспокойство за жизнь старшего в семействе собрало вместе, но не сплотило этих людей. У каждого из них уже наметился собственный путь, и они ему следовали. Тревожили их разные мысли, беспокоили разные причины.
За здоровье отца больше всего тревожились сыновья.
Тьягу, всегда не ладивший с отцом, всегда чувствовавший гнет его принуждения и сопротивлявшийся этому гнету, теперь ощущал за это вину и хотел близости с ним. Перед угрозой лишиться навсегда отца, который был так заинтересован в нем, что пристально и пристрастно следил за каждым его шагом и поступком и, несмотря ни на какую занятость, всегда находил время, чтобы высказать о них свое мнение, дать оценку, Тьягу чувствовал себя неблагодарным. Теперь этот гнет он ощущал как некую прочность, которая была в его жизни и формировала ее. Ему хотелось, чтобы отец почувствовал, что его труды не пропали даром, что хотя он, Тьягу, и не подчинился его воле и пошел своим путем, но сын благодарен ему за заботу и участие.
Тьягу молчаливо сидел в стороне от всех и готов был так просидеть вечность.
«Если будет нужно, я останусь возле отца сиделкой, — думал он про себя, — буду заботиться о нем. Господи! Помоги, чтобы мои заботы понадобились».
Арналду всерьез нервничал. Он расхаживал туда-сюда по холлу и его одолевали самые разные мысли. Во-первых, он не мог понять, что за отношения у отца с этой Жулией и что она делала так поздно в его номере. Первое, что приходило ему в голову, было слишком игривым, и он отгонял от себя мысли, которые уводили его в какую-то легкомысленную и неприличную для данной ситуации сторону. Потом наплывали мысли о делах, и тут он уже начинал беспокоиться о тех вопросах, которые не были решены, и где он нуждался в отцовском совете, его мнении, деньгах, связях. Отец ему был нужен сиюминутно, конкретно, они были сотрудниками, партнерами, и представить себе, что он лишился его поддержки, Арналду не хотел и не мог.
— Мне кажется, что отцу будет лучше выздоравливать дома, — обратился он к матери.
Гонсала не ответила, погруженная в свои мысли.
— Мама! Ты меня слышишь? — снова окликнул ее Арналду. — Мне кажется, что на период выздоровления ты должна взять отца к себе. Не будет же он лежать один-одинешенек в гостиничном номере!
«А если не один, то нам тем более этого не надо, — мелькнула у Арналду мысль, когда в его поле зрения снова попала Жулия, и он взглянул на нее с откровенным недоброжелательством. — Что она тут, собственно, делает? Почему не уходит? С тех пор как отец сделал ее своей правой рукой в газете, похоже, она слишком много о себе возомнила и лезет, чуть ли не в члены семьи!..»
