«Мне нужно набраться терпения, — твердил он себе, — терпение — мой помощник и мое лекарство. И еще работа. Она тоже лекарство».
Много работала и Жулия, стараясь всеми силами отвлечь себя от тягостных мыслей. Старалась отвлечься, но не могла.
Больше всего ее мучила собственная раздвоенность. Казалось бы, после сделанного ею открытия все должно было стать предельно ясно, и она должна была вычеркнуть Сан-Марино из собственной жизни. Но ее мучила какая-то недосказанность. Ей словно бы недоставало чего-то, чтобы вынести окончательное решение.
Больше всего на свете ей хотелось найти материнское письмо и собственными глазами прочитать его. Ей нужна была интонация, нужны были слова. Она хотела понять, что связывало этих двух людей — роковое безумие страсти или душевное родство? Как они относились друг к другу? Чем друг для друга были?
Поиск письма стал для нее навязчивой идеей. После того как Алекс сказал, что Отавиу нашел письмо в шкатулке, которую вынес из подвала, Жулия проводила в подвале целые часы. Он был памятен с детства, памятен по снам, а теперь стад ее тягостной лихорадочной явью.
Стоило ей остаться там, и прошлое оживало для нее. Она видела свою мать, потом возникало лицо Сан-Марино, и, прогоняя видения, она старательно пересматривала старые вещи, пытаясь отыскать среди них заветную шкатулку.
Алекс, видя ее бесплодные усилия, пытался отговорить ее:
— Зачем тебе это? Мало ты настрадалась? Хочешь, чтобы еще хуже было? Не вороши прошлое, оставь его в покое!
— Хуже? — недоумевала Жулия. — Что может быть хуже?
И она продолжала поиски.
— Напротив, я приду в себя, все пойму, и наступит успокоение.
Однако Алекс оказался прав. В день, когда Жулия, наконец, отыскала материнское письмо и прочитала его до конца, ее охватило такое отчаяние, какого она еще не знала. Слезы душили ее, когда она спешила вверх по лестнице, торопясь выплакаться в своей комнате, но расплакалась значительно раньше, споткнувшись и разбив коленку. Она сидела посреди лестницы и громко, безутешно рыдала. На ее плач прибежал перепуганный Отавиу, сел рядом с ней, обнял, прижал к себе.
— Доченька! — твердил он. — Доченька! Что с тобой?
— Обними меня покрепче, папочка! — отвечала она. — Мне так страшно.
И Отавиу прижимал ее к себе и баюкал, словно маленькую, вспоминая, что такая же страшная истерика была с его бедняжкой Жулией лет в пять, тогда она сначала так же безутешно рыдала, а потом несколько дней металась в горячке.
— Пойдем, ты приляжешь, — проговорил он, ласково помогая ей подняться.
А мне кажется, мне будет лучше на воздухе, — всхлипнула Жулия. — Я попробую пройтись, может, мне станет лучше.
— Хочешь, я пойду с тобой? — предложил Отавиу.
— Нет, папочка, я должна сама справиться, — проговорила Жулия и заплакала еще горше. Как она ни старалась сдержаться, слезы текли у нее рекой.
— Ну, куда ты такая пойдешь? — уговаривал ее Отавиу. Пойдем, посидим в садике, полюбуемся на цветочки.
— Нет-нет, я должна справиться, должна справиться, — твердила Жулия. Она встала и, прихрамывая, вышла из дома.
Она шла по набережной, ничего не видя перед собой.
Сели, которая возвращалась домой, не узнала сестру, и только пройдя несколько шагов вперед, сообразила, что эта сгорбившаяся, постаревшая женщина Жулия. Она вернулась и обняла сестру за плечи.
— Боже мой! Что с тобой? — испуганно спросила она. — Ты просто вся почернела.
— Оставь меня, — отстранила ее Жулия. — Ни о чем не спрашивай. Ничего не говори. Я должна справиться сама.
Сели поняла, что сестру и вправду лучше оставить наедине с собой. Если бы она верила в действенную силу молитвы, то она бы помолилась за Жулию.
Но после короткого разговора с Сели Жулия выпрямилась, подобралась, да и шаг у нее стал тверже.
Она довольно долго гуляла по набережной, подставляя лицо соленому ветру, словно просила его выдуть из нее боль.
Вернулась домой Жулия к вечеру, позвонила по телефону, договорилась с кем-то о встрече.
— Да, сейчас! Немедленно! Это важно, очень важно! — повторила она.
Она снова была привычной деловой Жулией, и Отавиу немного успокоился. Кризис миновал, и хорошо бы, все обошлось без рецидивов.
Сан-Марино повесил трубку и почувствовал, что сердце бьется у него от волнения где-то в горле. Наконец-то! Жулия решилась. Сейчас она приедет к нему, и…
Он позвонил и приказал принести как можно больше цветов и убрать ими номер.
Затем ужин. Самые утонченные блюда французской кухни и лучшее французское шампанское.
Отдан распоряжение об ужине и, проследив за тем, как расставили вазы и корзины, он стал, нетерпеливо расхаживая по номеру, ждать, считая минуты, которые, когда их осталось совсем немного, сделались веками.
Стук в дверь. Она!
Жулия вошла, скованная, напряженная. И как естественна была ее неестественность в глазах Сан-Марино!
— Позволь, я покажу тебе свое временное пристанище, — предложил он, чтобы сломать лед неловкости, который невольно сковывал их обоих.
Жулия, вдыхая влажный аромат цветов, оглядывала просторную гостиную.
