И тогда по приказу Шатилова 674-й полк пошел в контратаку. Противник не выдержал и начал отходить. Но отходил он от рубежа к рубежу планомерно, оказывая упорное сопротивление. Требовался еще один толчок, еще нажим, хотя бы небольшой, чтобы обратить противника в бегство.
Это отлично понимал майор Колтунов. Он стремительно выпрыгнул из траншеи и повел батальон во фланг отходящего врага. Удар получился неожиданным — фашисты, бросая пулеметы, оставляя орудия, побежали.
Фашистские потери за 22 и 23 июня исчислялись уже тысячами убитых и раненых, но и мы потеряли немало.
Перед рассветом нам принесли завтрак. Роты пополнили боеприпасами. В нашей штабной землянке поставили три ящика ракет, по сто штук в каждом, и ведро бензина, который служил вместо керосина для освещения.
Перед входом в землянку была широкая, обрушившаяся от огня траншея. Чтобы она стала наполовину уже, заставили ее катушками телефонного кабеля. Колтунов распорядился:
— Бензин и ящики с ракетами поставить тоже в проход.
Хотели было уже завтракать, как на правом фланге опять застрочили пулеметы, затрещали автоматы. Комбат послал меня выяснить обстановку.
Не успел я добежать до роты, как стрельба стихла. Исполняющий обязанности командира четвертой роты младший сержант Николай Степанович Солодовников доложил:
— Немцы показались, да скрылись.
— Много?
— Человек пять.
Я вернулся в штаб. Начали завтракать.
Было совсем тихо, и вдруг — в проходе перед дверью землянки разрывается снаряд. Осколками никого не задело, а телефонные катушки, ракеты, бензин взрывной волной забросило в блиндаж. Бензин вспыхнул, ракеты из ящиков высыпались и стали рваться, а их 300 штук! Телефонный кабель, облитый бензином, загорелся… Мы сначала не могли понять, что произошло, все было как во сне. Выскочить из блиндажа невозможно, окон нет — одна дверь, а в ней бушует пламя, рвутся ракеты… Я был ослеплен и потерял сознание.
В медсанбате узнал: сильно обгорели комбат и капитан Ганченко, у моего ординарца Мити Кашутина ампутировали обе руки.
Я тоже пострадал изрядно: обгорели лицо и руки, ничего не видел. Думал, что ослеп. Только через месяц, когда стала сходить корка, у правого глаза образовалась узкая щель, через которую просочился мутный свет. Был рад и этому.
Лежал в госпитале в городе Осташкове, который летом сорок четвертого года стал уже глубоким тылом. Немецкая авиация нас не бомбила. Фашистам было не до наших тылов — у них трещал фронт по всем швам. Советские войска подходили к Государственной границе. Радио ежедневно передавало радостные вести: окружена крупная группировка… Взят важный железнодорожный узел… Освобожден город…
В одном из приказов услышал: «Объявить благодарность и присвоить наименование „Идрицкой“… 150-й стрелковой дивизии….»
21 июля радио передало: «Вчера группой немецких генералов совершено покушение на Гитлера…»
Мы, раненые, горячо обсуждали происходящее. Как хотелось на фронт! Но я был прикован к постели. Выписался из госпиталя лишь 2 сентября.
В отделе кадров армии меня ждали награды: орден Отечественной войны 2-й степени за Поплавы и орден Отечественной войны 1-й степени за высоту 228,4. Получил направление в свою дивизию на должность командира стрелкового батальона.
Командира дивизии в штабе не застал. Полковник Дьячков — новый начальник штаба — сказал, что он на наблюдательном пункте 674-го стрелкового полка, который отбивает атаки. Помолчал и добавил:
— Обстановка тяжелая.
Я пошел искать НП. Перед рекой Огре шел бой. Противник, стараясь не допустить выхода частей 150-й. дивизии к реке, перешел в контратаку.
Разыскал командира дивизии. Смотрю, а на его плечах генеральские погоны.
Он говорил по телефону, и я подождал подходящего момента, а потом доложил:
— Капитан Неустроев после госпиталя явился для прохождения дальнейшей службы на должность командира стрелкового батальона.
Протянул генералу направление.
— Михайлов, — повернулся Шатилов к незнакомому мне подполковнику, направляй вместо майора Стрижнева.
Михайлов оказался моим командиром полка. Хотя шел бой и впереди, по холмам, расстилался дым, подполковник коротко ввел меня в обстановку.
— Нужно во что бы то ни стало удержать рубеж. Там только что ранило комбата и, кажется, тяжело — в живот. Иди, — закончил он и посмотрел на меня.
Не успел я отойти и на сто метров, как НП накрыло артиллерийским огнем. Подполковник Михайлов был ранен.
На наблюдательном пункте батальона с биноклем в руках в окопе стоял капитан Пронин — мой заместитель.
На дне окопа сидел на корточках начальник штаба капитан Чепелев и что-то писал. Ну, вот я и снова на передовой, снова в бою. Это было 14 сентября 1944 года.
В Латвии боевые действия носили особый характер. Гитлер и верховное командование фашистских войск придавали Прибалтике огромное значение. Пытались любой ценой удержать ее в своих руках, так как она прикрывала Восточную Пруссию.
Каждый город и городок, каждая высота были подготовлены к обороне. Каждый метр латвийской земли брался с боем.
