Когда мы рассказывали историю Джейн нашим друзьям, они в ответ делились с нами собственными переживаниями в тот период, когда у них умирали родственники и друзья. И зачастую это выливалось в перечисление ужасных физических и моральных мук. Люди говорили об одиночестве, страхе, о небрежении медперсонала в больницах, где нет ни возможности, ни времени заниматься умирающими. Они говорили о скорби и чувстве вины, возникающем, когда умирающий не сказал, а близкие не услышали его последних слов.
— У вас все было не так, — говорили нам. — Джейн, наверное, была человеком совсем особым.
Мы с беспокойством замечали, что, рассказывая о последних днях дочери, создаем вокруг нее ореол святости. Джейн не была образцом добродетелей, и от наших друзей мы этого не скрывали. Но надо ли писать обо всем для людей незнакомых? Нужно ли говорить о натянутых отношениях и разногласиях, которые были в семье, пока мы не нашли этот хоспис? Но, повторяли мы себе, когда человек умирает, в каждой семье возникают свои трудности, и, возможно, наш рассказ поможет другим.
А потом кто-то сказал:
— Напишите все, как вы рассказали.
Так мы и поступили.
Наша статья появилась в «Гардиан» и «Вашингтон пост», а потом и во многих других газетах мира. В ответ пришла лавина писем — более десяти тысяч читателей хотели знать, что это за хосписы, где их найти, как их можно создать. Спрашивали, какой же была Джейн, сумевшая спокойно встретить смерть, и каково пришлось нам, ее семье.
Мы прожили в Вашингтоне десять лет и только лето проводили в Англии, где Джейн училась в университете, а потом работала учительницей. Ее старший брат Ричард уехал в США учиться и остался там. Мы поселились в Вашингтоне, так как Виктор был обозревателем газеты «Вашингтон пост». Теперь он оставил работу в газете, а Розмари свою керамику, которой она в основном занималась, когда дети выросли. Мы вернулись в Англию, чтобы написать эту книгу. Мы расспрашивали врачей и остальной персонал хосписа. Они вспоминали свои разговоры с Джейн и то, как она себя вела. Мы говорили с друзьями дочери. И как бы снова прожили последние пять месяцев ее болезни. Это было трудно. Когда у нас опускались руки, мы говорили друг другу — вспомни о хосписе. И опять принимались за дело.
Началось это июльским утром 1975 года.
Мы проводили лето в своем английском доме Дэри-коттедж в одной из деревень Бакингемшира. Наша сверхсамостоятельная дочь Джейн поселилась двадцать третьего июля поблизости, в старом доме, где раньше жили рабочие фермы.
В то утро Розмари вышла позвать Джейн и залюбовалась чудесным пейзажем. Все выглядело безмятежно, и Розмари остановилась, чтобы подольше насладиться.
Войдя в дом, она увидела, что дочь уже встала и шлепает по старому неровному полу босиком — в помещении она всегда ходила без обуви. Джейн подняла правую ногу…
— Что это, по-твоему, мам?
— Выглядит как-то чудно, — отвечала Розмари. — Давно это у тебя?
Джейн, поколебавшись, медленно ответила:
— Точно не знаю. Сначала было маленькое пятнышко, а потом стало расти.
Розмари всегда чувствовала настроение дочери и поняла, что спокойный тон Джейн скрывает ее глубокую озабоченность.
— По-моему, тебе следует показаться доктору Салливану, — мягко сказала мать.
Она думала, дочь станет возражать, но Джейн выпалила:
— Он говорит, надо лечь в больницу, где мне это вырежут.
Розмари посмотрела на живое, привлекательное лицо дочери — порой оно казалось лицом умудренной жизнью женщины, а порой — еще совсем юной девушки. Не в привычках Джейн было, не сказав ни слова, обращаться к домашнему врачу. Розмари еще раз посмотрела на черно-красное пятно. Конечно, беспокоиться нечего — небольшое пятнышко и далеко от главных жизненных органов — сердца, легких, глаз…
— Помнишь, такое же пятно было у меня около уха? Его в два счета убрали. Сходишь со мной в больницу? — попросила Джейн мать. — Там всегда такая скучища!
Это было так непохоже на дочь, которая с тех пор, как выросла, всегда держалась самостоятельно. Розмари начала беспокоиться.
В больнице Джейн вошла к доктору одна. Она уже нервничала — ведь пришлось ждать целый час, пока подошла ее очередь. Дочь резко критиковала систему приема больных, когда людям приходилось терять так много времени. Наконец, совсем раскипятившись, она вошла в кабинет. Вышла оттуда в слезах.
— Доктор сказал мне, надо пробыть у них два дня.
Возникло легкое чувство тревоги.
— Что он еще сказал?
— Они сделают анализы. — Джейн испуганно взглянула на мать.
— Я спросила — может, это рак, но врач ответил, что он этого не говорил.
Больше Джейн ничего не сказала, но ночью в дневнике записала: «Узнав, что у меня, возможно, растет раковая опухоль, я страшно испугалась. Несколько мгновений меня терзала мысль о смерти и о том, как жить, зная, что скоро умру. Кажется, что на самом деле ничего подобного не может случиться».
