— Вы знаете, что с ним?
— Я не знаток болезней нервной системы. Да вы лучше с ним поговорите, вы же все-таки не чужие.
В некотором смятении Кедвин снова поднялась на второй этаж.
Что это — игра? Или ему действительно так плохо? Но такие вещи здесь никого не удивляют. Может ли это быть притворством?
Подумав немного, она все же решила проявить некоторую настойчивость.
— Адам! — окликнула она, постучав в дверь. — Адам, ты слышишь? Это я, Кедвин. Открой. Открой, черт тебя побери, я все равно не уйду!
За дверью послышались шаги, потом замок щелкнул, но дверь не открылась. Повернув ручку, Кедвин вошла. В гостиной никого не было.
Митос обнаружился в спальне — сидел на подоконнике и открытого окна и курил.
— Я думала, ты бросил, — заметила Кедвин, глянув на забитую пепельницу.
— Я тоже так думал.
Кедвин подошла и присела рядом с ним на подоконник.
— Что с тобой, Митос?
— Со мной? Ничего.
— Так ли? Почему ты не пошел обедать?
— Не хотелось.
— А что за болезнь, о которой тут все наслышаны?
— Ну, надо же как-то объяснить приступы внезапной меланхолии.
Кедвин некоторое время молча смотрела на него; вроде бы ничего особенного, но именно сейчас она была убеждена, что он лжет. До сих пор такого не бывало.
— Значит, все хорошо, — сказала она спокойно.
— Да, все замечательно.
— Что ж, — она встала и пошла к двери, но на полпути остановилась и оглянулась. — Кроме одной вещи…
— Да? Какой же?
— Я не понимаю, зачем ты пытаешься меня обмануть.
Его рука застыла, не донеся сигарету до рта.
Ждать, пока он придумает достойный ответ, Кедвин не стала.
Ей не хотелось сидеть в доме до ужина, и она, потеплее одевшись и захватив зонт и непромокаемый коврик, отправилась на прогулку. Неподалеку от дома начинался лес, и у самой кромки его было маленькое тихое озерцо. К нему вела дорожка, а обрубок древесного ствола на берегу был явно оставлен в качестве скамейки. Постелив на него коврик, Кедвин села и плотнее закуталась в плащ.
Итак, Митос нездоров.
Молодежь вроде МакЛауда может пребывать в наивном заблуждении, полагая, что Бессмертные не болеют. Так и есть — в том, что касается болезней плоти. Но за долгую жизнь Кедвин видела не раз и не два, какие мучения приносят ей подобным иные, невидимые болезни. В том числе та, которая называлась «память».
Воздух наполнился гулом Зова, и Кедвин оглянулась. По тропке в ее сторону направлялась Мишель.
— Привет. Я не помешала?
— Нет. Иди сюда, садись.
Кедвин подвинулась. Мишель уселась рядом с ней — благо на коврике как раз могли уместиться двое.
— Ты оставила своих кавалеров?
— Да ну их, — сморщила нос Мишель. — Они мне еще вечером надоедят. А как ты?
— А что я?
— Ну… у вас с Адамом… кажется, не все получается?
— А что у нас с ним должно получаться? Я не знаю, что с ним творится, Мишель. Он как будто хочет мне что-то сказать, но никак не решается. Это странно, и я думаю, что любовь тут ни при чем. Ну да это наши дела… Как тебе — нравится здесь?
— Нравится, — вздохнула Мишель. — Тихо, спокойно… Никогда не думала, что жить без телевизора и магнитофона так приятно. Но я теперь за вас беспокоюсь.
— Не беспокойся, — сказала Кедвин. — Мы разберемся. Не дети все-таки.
Мишель посмотрела на нее, увидела улыбку в глазах — и тоже улыбнулась.
Мелкая морось, собираясь на ветвях деревьев, падала на землю крупными каплями; больше тишины не нарушало ничто, и от этого становилось теплее и спокойнее.
Кедвин спрятала руки в рукава и стала смотреть на озеро; Мишель сидела тихо, не мешая ее мыслям и о чем-то своем задумавшись.
Все-таки дождь — это хорошо.
Перед ужином все общество снова собралось в зале. Здесь все было готово для вечеринки — горели лампы, небольшой оркестр настраивал инструменты.
— Как чувствует себя ваш друг? — спросил Луи, подходя к Мишель.
— Спасибо, думаю, ничего серьезного, — мило улыбнулась она. — Вы уже бывали с ним в одной компании?
— Мы — нет, — вздохнул Луи. — А вот те, кто бывал, говорят, что с ним очень интересно. Когда он не отсиживается у себя в комнате.
— Наверняка утверждать не буду, но он вроде бы не собирался отсиживаться в своей комнате сегодня.
— Да вот и он, кажется, — сказал Луи.
Мишель обернулась.
Человек, спускавшийся по лестнице в общий зал, был одновременно похож и не похож на того Адама Пирсона, к которому она успела привыкнуть. Но в чем состоит различие, объяснить было трудно. Наверно, не только в том, что вместо джинсов и просторного свитера на нем были черные брюки и рубашка. Нет, что-то еще…
Он остановился на нижней ступеньке, будто заметив нечто, захватившее его внимание.
Мишель оглянулась — и восхищенно ахнула. По другой лестнице в зал спускалась Кедвин. На ней было длинное вечернее платье, настолько черное, что, казалось, оно притягивает к себе яркий свет. Платье Мишель уже видела, но на вешалке оно выглядело куда менее впечатляюще.
Высокий воротник, длинные, ниже запястий, рукава, никаких украшений на самом платье — и тонкое колье, серьги и диадема, бросавшие алмазные блики на лицо и уложенные короной волосы.
При появлении Кедвин в зале притихли.
Мишель украдкой глянула в сторону Адама, замершего на нижней ступени лестницы.
