Поколебавшись, он сделал широкий жест: вручил нам свой ледоруб. Непохожий на современные, с гораздо более длинным древком, он показался мне удобным, понадобилось только темляк сменить — его кожа иссохлась и потрескалась.
Гребень оказался труднее, чем мы предполагали. Его зубчатка при визуальном знакомстве выглядела более проходимой… И дед не предупредил, видимо, пройденное полтора десятка лет назад выветрилось из его памяти.
Парень из его группы погиб на леднике, белой заплатой прилепившемся к почти отвесному склону. Боковой скальный контрфорс, конечно, надежнее. Но и там наверняка встретятся наледи, предстоит большая рубка ступеней. Только бы хватило крючьев. И Саня — когда он акклиматизируется? Помочь ему нечем, остается лишь ждать.
О своей научной работе Саня все чаще отзывается скептически. Она его иссушает, скоро за валидол начнет хвататься. Горы — это проще. Тут рассчитываешь сам на себя и немножко на удачу. А там… Конкретных результатов эксперимента приходится ждать годами. Его шеф требует безупречной тщательности и бракует статьи, выискивая в них все новые и новые шероховатости. А современные приборы у него вечно перехватывают соседние лаборатории. Вскоре он может уйти на пенсию, тогда Санину тему вообще закроют. Только в горах мой друг чувствует себя человеком. Он откровенно хиппует здесь, в отместку за глаженые брюки и галстук, без которых не обойтись в институте.
Наутро Саня выглядел неплохо. Свернув палатку, мы опять впряглись в рюкзаки. Постояли, попрыгали, встряхиваясь, чтобы лямки удобнее прилегли к плечам. Я взялся было за фотоаппарат — и опустил его, сам не поняв, что же такое помешало мне нажать на спуск. Вид у Сани был импозантный, достойный увековечения. Но… стоит ли дразнить судьбу? Она этого не любит. У Сани старший брат не вернулся с пика Коммунизма. Кто-то сделал его последний портрет: брат стоит на морене ледника Вальтера. Приподняв очки, он смотрит ввысь, как бы с задором и с уверенностью в победе. А потом, когда его не стало, отчетливо проступило тревожное что-то в его взгляде, будто бы предчувствие и прощание.
Бессознательное, труднообъяснимое стремление туда, где горизонт в зените, наверное, заложено в наших генах. Забрался пацаненок на табуретку и — готово: «Я выше всех!» Дети — вечные новички, вечные первопроходцы. Но и у взрослых остается потребность что-то испытать или доказать, во что-то поверить.
Про детей — это не просто к слову. Я с ними довольно-таки активно общаюсь как член родительского комитета, отвечающий за оздоровительную работу в шестом «Б». Наши походы пользуются популярностью. Уже сколотилось ядро из интересных ребят. Есть у них в голове стрелка, намагниченно показывающая в одну сторону, — только не к северу, а наверх. Недавно лазили на сопку Кок-Шокы.
— Вы там уже бывали? — спрашивают меня юные покорители высот и пространств.
— Два с половиной раза.
— Почему «с половиной»?
В третий раз я не дошел до дели метров двести. Дело было в марте. С утра наст держал, как асфальт, а к обеду я стал проваливаться. Сначала по колени, потом по грудь, так как снег превратился в манную кашу. Пришлось вернуться.
Блеснувшая в их взглядах ирония требовала ответа.
— Между прочим, лучшую часть мужества составляет осторожность.
— Это вы сказали?
— Нет. Это Наполеон.
Но и такой авторитет оказался моим орликам нипочем. Их запросы растут, причем непомерно. Шестеро самых нахальных, никого не спросив, решили наведаться на Каргалинку — высотой всего четыре километра. За один день, выехав довольно поздно в воскресенье. Такое под силу только хорошим ходокам, закаленным бойцам. Конечно же, они в лучшем случае добрались бы да верхней границы лесного пояса. Объездчики, к счастью, завернули их еще на кордоне: стоял пожароопасный период и горы закрыли. Теперь я по воскресеньям устраиваю телефонную перекличку, проверяя, все на месте или опять отправились в самоволку.
Провожая меня на свидание с Королем, они натащили кучу съестных припасов, главным образом рыбных консервов, вывалили на стол чуть не весь Атлантический океан. И не скрывали, что любой из них готов составить мне отличную компанию…
Высокогорье — особый, затерянный в вечности мир. Природа в нем не изуродована и даже не подправлена человеком, живет в первобытном хаосе и естестве.
На свете нет ничего превыше гор!
Они делают нас немного сумасшедшими, их эйфория не дает остановиться. Всегдашняя загадка, нескончаемый зов: что вон за тем поворотом? Ведь ведет туда — куда-то — отчетливая тропа. И пренебречь ею, возможно, означает обеднить себя невосполнимо (хотя порой там и не встретишь ничего, кроме коровьих лепешек).
Для характеристики человека мне достаточно двух слов о нем: «любит горы». Я уже буду знать, о чем и как с ним говорить. Удивителен — и понятен мне балкарец, отметивший свое столетие на вершине Эльбруса. И бабка, полмесяца шустро шагавшая по высотам не ниже трех тысяч, питаясь только медом и орехами. И ребятишки, с одним бутербродом в кармане отправляющиеся штурмовать снеговую верхотуру.