Оба мужчины, а какая между ними колоссальная разница!
Кто из них двоих лучше?
И чем больше Ксения Дмитриевна присматривалась к Андрею и Гаше, тем сильнее чувствовала, что ей все нравилось в этих простых людях, даже то, что они за обедом брали с тарелок вареное мясо не вилками, а пальцами. В этом она тоже усматривала какую-то ихнюю, глубинную, неприкрашенную народную правду.
Не беда, если эти люди не задаются большими целями. Зато они не раздираются и несбыточными мечтами.
Они живут просто и реально, как просто и реально живет на земле все.
За обедом у них были сегодня наваристые мясные щи, крутая гречневая каша с пережаренным в масле луком и ржаной хлеб.
Ржаной хлеб! Как они его хорошо едят! Как они к нему по-особенному относятся! В каком он у них, чувствуется, большом почете! Без ржаного хлеба они не сядут обедать. За обедом он идет у них в корню.
В этом она видела все ту же великую мужицкую правду, верность земле.
Они и породившая их земля составляют одно. А что представляет из себя она, их бывшая барыня? И каким путем почерпнуть ей от них для себя хотя чуточку этой русской почвенной земляной силы? Каким образом выжать ей из себя, как воду из губки, всю старинную, насквозь пропитавшую ее гниль?
-- Андрюша, -- заговорила Гаша с мужем о деле, когда все сели за жиденький чай с прозрачным вареньем из антоновских яблок. -- Ты, понятно, знаешь, мы с тобой не раз об этом уже говорили, что я могла бы набирать по больницам гораздо больше заказов на белье, чем набираю сейчас. Но мне дети мешают, мне детей не на кого доверить. А без присмотра их тоже нельзя оставлять. Ксении Дмитриевне нужен угол, койка, где она могла бы ночевать, а нам нужен человек, такая женщина, которой можно было бы препоручить наших детей. Ты ничего не будешь иметь, если она у нас поживет несколько время и за это время присмотрит за нашими детьми?
-- Это временно, -- вставила со своего места Ксения Дмитриевна, сильно волнуясь. -- Это временно, -- еще раз повторила она. -- Пока я где-нибудь устроюсь.
Андрей оторвал от блюдечка с чаем багровое в поту лицо, навел на кончик носа, как на мушку ружья, косящие вовнутрь глаза, что-то трудно проглотил или чем-то поперхнулся, должно быть слишком горячим кипятком, потом сказал:
-- Что ж. Пущай, если хочет, остается у нас. Места у нас хватит, -- скользнул он неторопливо косыми глазами по полу. -- Тут еще душ десять положить можно.
Только и всего сказал он. И сказав, тотчас же перестал думать об этом.
Отнестись к этому "вопросу" проще, чем отнесся он, уже было нельзя.
А Ксения Дмитриевна, пока дослушала до конца его "ответ", чуть не умерла от разрыва сердца.
Разрешил! Согласился! И как!
И ей стоило невероятных усилий, чтобы не разрыдаться.
Неужели еще сохранились такие люди, такие нравы?
Вот она -- земля! Вот в чем сила земли!
-- Значит, остаетесь у нас, -- прозвучал голос Гаши, очень довольной.
Ксения Дмитриевна подняла на нее лицо, полное безмолвного восхищения Андреем.
А глаза Гаши, казалось, говорили ей в ответ: "Вот видите, какой он у меня!"
И с этой минуты бывшая госпожа осталась жить у своей бывшей горничной.
Гаша, счастливая, что отныне у нее будет компания, немедленно бросилась отводить Ксении Дмитриевне место, уютный уголок за платьевым гардеробом, принялась стелить для нее постель на длинном, похожем на мучной ларь сундуке, под окованной крышкой которого хранились ее и Андрея богатства...
Чрезмерное обилие резких впечатлений, несколько предыдущих бессонных ночей и непривычная, хотя и мягко постланная постель сделали то, что Ксения Дмитриевна с вечера долго не могла уснуть. Обрывки каких-то ненужных мыслей сами собой лезли ей в голову, волновали ее, разгоняли сон... Голодный 1921 год... Она, больная сыпным тифом, почти умирающая, без сознания, лежит в Харькове, в постели... Геннадий Павлович не отходит от нее, ночей не спит, изо всех сил старается спасти ей жизнь, рискует сам заразиться и умереть...
Горло Ксении Дмитриевны сдавили спазмы, и, сотрясаясь на крышке сундука, она разразилась в темноте за гардеробом истерическим плачем.
-- Это ничего, это хорошо, поплачьте, поплачьте, -- успокаивала ее прибежавшая к ней Гаша, в одной сорочке, босая, с распущенными по плечам золотистыми волосами, усевшись на сундуке. -- Слезы дают женщине облегчение, это я по себе знаю. Вы думаете, мне не приходится плакать? И-эх, Ксения Дмитриевна! Дорогая моя! Наше дело женское, и если мы, женщины, друг дружку не пожалеем, то кто нас пожалеет?
Голос ее сорвался, она припала головой с распущенными волосами к изголовью Ксении Дмитриевны, и к бурному рыданию одной женщины присоединилось рыдание другой.
Часы пробили пять.
В высоких окнах зеленовато серел московский рассвет.
Из спальной комнаты доносилось могучее храпение Андрея. И казалось, что это спит и храпит всей своей объемистой утробой сама земля.
VI
Чтобы отвлечь мысли от Геннадия Павловича, не сжигать себя любовью к нему, не терзаться ревностью, Ксения Дмитриевна, живя у Гаши, старалась как можно больше взваливать на себя домашней работы.