-- Пробовали с кем-нибудь постоянно жить?
-- Пробовала.
-- С кем?
-- С господином с одним, с которым себя потеряла.
-- А потом?
-- А потом... А потом... больше не хочу рассказывать, не буду, пока не вернется Одесса. Очень в роту пересохло.
-- А далеко от вас ночной магазин?
-- Нет. Совсем близко. Под боком. На том угле.
Встает на кирпичи, вытягивается, глядит вдаль, улыбается всем лицом, как на восход солнца:
-- А вон и Одесса идет, покупки несет!
Манька-Одесса, дико сосредоточенная -- очевидно, преувеличивающая важность доверенного ей дела, -- идет, спешит, сдирает на ходу со своей головы платок, набрасывает его обратно на голову Осиповны...
Настя принимает у нее покупки, достает из кармана штопор, откупоривает первую бутылку пива, подает ее Шибалину, потом вторую, три четверти которой жадно -- взасос -- отпивает сама, а остаток подает дурочке.
Манька-Одесса не берет, прячет руки назад, с робостью поглядывает на Шибалина:
-- Не надо мне... Не надо... Зачем мне?.. Настя смеется, горячится:
-- Дурочка! Бери, пей, тебя угощают! Они угощают! Потом другим тоном к Шибалину:
-- Она боится, что если выпьет, то вы ей это за труды засчитаете и больше ничего не дадите. Скажите ей!
Шибалин достает из кармана мелочь:
-- Дам, дам! Пейте, Маня! Слышите, пейте!
Настя суетливо поясняет ей, точно переводчица с иностранного:
-- Слышишь, что они говорят? Пей! Они не засчитают!
Манька-Одесса протягивает руку к бутылке:
-- Ну, выпью... раз так нахально просите.
Опрокидывает в рот бутылку, пьет, потом вытирает рукавом губы, с идиотской улыбкой глядит на полученные от Шибалина деньги.
Настя:
-- Прибавьте ей еще копеек десять. Или двадцать. Вчера у ней померла мать, хоронить нечем, жильцы во дворе по подписному листу собирают.
Шибалин дает ей еще, она схватывает, взвизгивает, убегает, еще более горбясь.
Настя в одну минуту устраивается на кирпичах, залитых светом луны, как на пикнике. Раскладывает на бумажках закуску, десерт, раскупоривает пиво, коньяк, портвейн. Вместо рюмок откуда-то достает донышки из-под разбитых винных бутылок. Наливает себе, Шибалину. Они чокаются, пьют рюмку за рюмкой, закусывают, оба быстро хмелеют.
Настя жалуется:
-- Мало горчицы Одесса принесла. Раз-два помазать ветчину -- и нету.
Густо мажет горчицей, с громадным аппетитом ест.
Шибалин, повеселевший, смеется:
-- Что вы, что вы, Настя! Горчица такая крепкая!
Настя пьет без конца, крякает за каждой рюмкой, как мужчина, близкими, приятельскими глазами глядит на Шибалина:
-- Знаете, гражданин... Перец, горчица, хрен, соленые огурцы -- это моя болезнь... И селедки тоже... Жаль, селедок не захватили...
Сиротливо подошедшей Осиповне наливает вина:
-- Пей, Осиповна!
Осиповна к Шибалину с подчиненным лицом:
-- За ваше здоровье!
Выпивает, отходит за спину Шибалина, делает Насте какие-то знаки.
Настя Шибалину:
-- Гражданин, подарите что-нибудь Осиповне за платок, за то, что Одесса в ее платке за покупками бегала. Осиповна! Иди получи за платок!
Осиповна руками и глазами берет из рук Шибалина мелочь.
-- Очень вами благодарна. Извиняюсь, поднесите еще стаканчик -- и я уйду.
Настя подносит, она выпивает:
-- Побольше бы таких гостей! Уходит.
В это время раздается хриплый алкоголический голос из-под земли, из левой лисьей норы:
-- Манька-а-а!.. Одесса-а-а! Одесса подбегает, наклоняется к норе. Алкоголический голос хрипло ведет:
-- Сбегай за папиросами...
Одесса берет у кого-то из темной норы деньги, сдирает с головы Осиповны платок и убегает.
Спустя несколько минут второй алкоголический голос из второй лисьей норы, из правой:
-- Манька-а-а!.. Одесса-а-а! Сбегай, разменяй червонец так, чтобы было два по полтиннику...
Осиповна подбегает, услужливо кричит в зияющую темнотой нору:
-- Ей сейчас нету! Ушла за папиросами! Скоро придет! Тогда скажу!
Алкоголический голос в знак согласия протяжно хрипит под землей:
-- Э-э-э...
Шибалин, хмелеющий, наполняется все новыми и новыми волнами большого хорошего чувства, сочувствия ко всем людям, в том числе и к Насте:
-- Настя, пейте... Настя, ешьте... Поправляйтесь...
Настя:
-- Спасибо, спасибо... А поправиться мне на самом деле надо бы... А то от такой жизни худаешь и худаешь с каждым днем...
С пьяненьким сожалением оглядывает себя, свое тело:
-- Разве раньше я такая была?
Щупает свой затылок:
-- Ишь зашеина как поменьшела!.. А раньше она вот такой толщины была!.. Раньше я кругом была толстая да красная, как наливная... А теперь?..
Обнажает одну ногу, поднимает, разглядывает, кладет ее на ногу Шибалина:
-- Хотя я и теперь тоже еще ничего -- против других... Правда, гражданин?..
Антоновна наставительно со своего места:
-- Настька! Ты хоть и выпивши, а все-таки женщина и должна перед хорошим мужчиной стеснение иметь!
Настя продолжает с удовольствием прощупывать свою обнаженную ногу:
-- А что я такого делаю?.. Девушки, которые очень худые, те, безусловно, должны перед мужчинами стеснение иметь... А я все-таки еще не до такой степени... Кое-что у меня еще есть...
Пьяно наваливается на Шибалина, трудно бормочет неповоротливым языком:
