Путь к женщине (сборник) полностью

   -- Нам разойтись, с тобой разойтись, -- говорил Шурыгин, печально и виновато. -- Большое тебе спасибо, Валечка, за все, за все! Хорошо пожили мы с тобой больше чем три месяца, очень хорошо! Выручила ты тогда меня в самую критическую для меня минуту, поддержала, даже, можно сказать, спасла! Никогда я этого не забуду! Если бы не ты, я бы тогда пропал! Ведь ты видела, каким невменяемым бегал я тогда по бульварам!

   Лицо Вали, ее глаза, шея, грудь в глубоком треугольном вырезе блузки -- все вздулось, поднялось, покраснело, сделалось горячим на вид. Она как сидела рядом с Шурыгиным, так и протянула к нему на плечи судорожно выпрямленные руки, жа­лобно закатила глаза, обняла его за шею, крепко прижала к себе, впилась в щеку поцелуем -- прощальным женским поце­луем, -- потом бурно заплакала...

   Она рыдала, билась в истерике на его плече, не могла выговорить ни слова. И казалось, это будет продолжаться долго-долго, без конца.

   Ее слезы, искренние, беспомощные, слепые женские слезы, тронули на момент сердце Шурыгина, и он сам вот-вот готов был разрыдаться.

   Безумец, чем она нехороша, что, собственно, он еще зате­ял и для чего?

   -- Ну не плачь, успокойся, -- нежно поглаживал он ее горячую, вздрагивающую от плача голову. -- Погоди, это мое решение еще не окончательное, и я его, может, еще отменю. Ну не плачь, дорогая моя, успокойся, может, нам еще удастся продлить нашу связь, мы с тобой еще поживем, давай лучше толком поговорим сейчас об этом... Вина хочешь?

   Она вместо ответа заколотилась в новом припадке рыданий.

   -- Нет, -- немного погодя с трудом проговорила она.-- Нет, зачем же ты тогда не объявил мне об этом своем решении сразу, как только я пришла к тебе! Тогда бы я ни за что не оставалась с тобой...

  -- Валечка, слушай, -- умоляюще произнес Шурыгин и нежно обнял ее. -- Ты не сердись на меня, ты прости меня, но я нарочно, я с целью не говорил тебе об этом до! Я знал, что ты тогда не была бы способна на ласки -- на последние, прощальные ласки!

  -- Вот видишь, какой ты...

  -- Да, Валечка! Я такой! И я сам знаю, что я такой, сам знаю! Но что делать, если я не могу иначе? Да, я такой! Я такой!

   Когда несколько минут спустя она перестала плакать, они сидели -- она в кресле, он на стуле -- и разбирались в создав­шемся положении.

  -- Видишь, Валюшенция, какая странная получается исто­рия: мы ясно столковались с тобой о праве сторон рвать нашу связь, когда одна из сторон этого пожелает. А теперь ты не пускаешь меня...

  -- Пожалуйста. Уходи. Уходи хоть сейчас!.. Кто тебя не пускает? Я тебя не держу. Я понимаю, что насильно удержать все равно невозможно. И я не хочу ловить тебя на слове, что ты свое решение, может, еще отменишь, потому что это слово выр­валось у тебя нечаянно, сгоряча, под влиянием моих слез.

  -- Но, Валюшенция, суть дела еще не в этом. Суть дела вот в чем. Будем глубже смотреть на вещи. Ты существо заме­чательное, чистое, честное, чуткое, благородное, я вполне со­знаю это, и я очень ценю это в тебе. Но ты очень привязыва­ешься ко мне, ты привыкаешь ко мне, как к мужу, и любишь меня, как мужа, хотя, по справедливости, я этого, конечно, не заслужи­ваю. Теперь допусти на момент, что в один прекрасный день возвращается твой настоящий муж, доктор. Что ты тогда бу­дешь делать? Долг жены и матери обяжет тебя вернуться к нему, а ты, привязавшись ко мне, не сможешь порвать со мной.

  -- Не беспокойся, -- сказала Валя уверенно. -- Я этого не сделаю. Я своего мужа очень люблю, и я никогда ему не изменю.

   Шурыгин с остановившимся в горле смехом уставился на нее.

  -- А то, что ты сейчас делаешь со мной, это не измена мужу?

  -- Нет.

  -- А что же это?

   -- Это я спасаю его детей... и своих, конечно.

   Минуту они сидели молча, не глядя друг на друга.

   -- Материально, -- наконец заговорил Шурыгин, отведя глаза в сторону и вниз, -- материально я постараюсь продолжать помогать тебе, хотя, конечно, уже не в таких размерах, как раньше, потому что все-таки ведь...

  -- Мне от вас ничего не нужно, ничего... -- перебила его Валя дрожа. -- И ту пеструю летнюю блузку, которую вы мне тогда подарили, я тоже могу вам вернуть...

  -- Валя! Что ты говоришь? Ты интеллигентная женщина! Ты жена доктора и сама когда-то училась на курсах! Опомнись!

   Но она не хотела слушать его. Очевидно, желание во что бы то ни стало досадить ему всецело поглотило ее. И в первый раз увидел он в ее засверкавших глазах злобу.

   -- Могу и с детей своих снять платья из вашей бумазеи, ботинки из вашей кожи... Пусть голые сидят, пусть босые ходят... Пусть простужаются, пусть умирают... Все равно мне с детьми теперь ничего больше не остается, как броситься в Москву-реку.

   Шурыгин молчал, с терпеливым вниманием доктора сле­дил за ней, за нарастанием в ней злобы. Это хорошо, когда женщина начинает злиться. Лишь бы не плакала.

   -- Что же вы молчите? -- с раздражением спросила она. -- Говорите что-нибудь!

  -- Что я могу сказать? -- повел бровями Шурыгин. -- Я могу сказать только то, что сознаю себя кругом виноватым.

  -- Но тогда я вас не совсем понимаю, -- сказала она. -- Скажите определенно, мы расходимся или нет?