Путь к женщине (сборник) полностью

  -- И потом, моя новая служит -- и ее не надо кормить! -- быстро говорил он, весь дергаясь. -- И потом, она вообще во всех отношениях лучше. И потом, дело это уже оконченное, решенное, я с той порвал и договорился с этой, ну, одним словом, мне некогда и уже поздно, ночь, говори: заберешь?

  -- А из себя она как, ничего?

  -- О! Об этом не спрашивай! По улице будете идти, все будут на вас оборачиваться, как на приезжих из Ниццы! Заберешь?

  -- Гриша, ты знаешь, что я всегда рад помочь тебе, но сейчас я этого сделать никак не могу.

  -- Почему? Такая женщина! Если бы ты знал, какая жен­щина! Она полячка, а похожа на англичанку!

   -- Я женюсь, -- сказал Шурыгин. -- У меня есть невеста.

   Арефьев подскочил, потом опустил руки, раскрыл рот, расставил длинные ноги.

   -- Ты женишься? На ком?

  -- На курсистке.

  -- Что же, по-настоящему?

  -- Как придется. Да ты сядь! -- поймал и потянул он книзу Арефьева.

  -- Не могу я сидеть! -- подпрыгнул Арефьев, и компози­торские волосы его на момент встали стоймя. -- Что же, ты любишь ту курсистку?

  -- О-о!

  -- А она тебя?

  -- Меньше. А когда узнает меня ближе, полюбит больше.

  -- Ой-ёй-ёй, -- застонал Арефьев, согнулся вдвое, как ра­ненный в живот, и закружился на месте. -- Значит, ты полячку мою не берешь? А я-то думал принести вам пуда два хорошей фасоли, наша фасоль разваривается скорее, чем у других.

  -- Что фасоль, фасоль -- это ерунда, -- пренебрежительно фыркнул Шурыгин, сидя в кресле и сложив на животе руки.

  -- Сыру голландского дать? -- вдруг нагнулся к нему Аре­фьев со страшным лицом не то мученика, не то разбойника.

  -- Сыр голландский у меня есть, я его мало ем, от него у меня болит живот.

  -- Пудовую банку керосина дать? Завтра же принесу на квартиру пудовую жестянку керосина, если заберешь у меня мою полячку.

  -- Нет, дружище, верь мне, никак не могу! А керосин у тебя хороший?

  -- И ты еще спрашиваешь про тот керосин! Керосин самой лучшей марки, батумский, советский, со звездой! Говори скорее: берешь?

  -- Гриша, ты не обижайся на меня, но пойми сам, какой мне смысл забирать у тебя твою полячку, какую-то корсажницу, когда у меня курсистка! Ты только подумай: курсистка! Одно это слово чего стоит! Я об этом слове пятнадцать лет думал!

  -- Могу два пудо хорошей клюквы прибавить, будете с моей полячкой варить себе на примусе кисель, кроме того, Пасха прошла, значит, у нас через недельку в "Сельскосоюзе" пойдут парниковые огурцы, буду снабжать вас парнико­выми огурцами, а пока в наших лабазах на Болоте из свежей зелени имеется только хрен. Хрену могу дать в любом коли­честве...

   -- А ну тебя с твоим хреном! -- засмеялся Шурыгин, встал, решительно провел в воздухе рукой и отрезал: -- Ничего не хочу! Никого не хочу! Сам спутался с полячкой, сам и распутывайся! Отчего я никогда никого не прошу и всегда сам рас­хлебываю свою кашу, если попадаюсь? У меня украинка, На­талка-Полтавка, а ты мне предлагаешь бог знает кого!

  -- А что же ты сделаешь с докторшей, у которой муж пропал за границей? -- спросил Арефьев.

  -- Она другого себе найдет. Хочешь -- тебе ее пере­дам? Вот женщина! Прямо грузинка!

  -- О! -- взвыл Арефьев в отчаянии. -- Я ему свою пред­лагаю, а он мне свою!

   Шурыгин довольно захохотал, затрясся в кресле.

   -- И заметь, Гриша, -- сказал он, -- что в нашем, мужчинском, деле, сколько я помню себя, всегда так: или ни одной, или две-три сразу. Ужас! Прямо ужас!

   Арефьев схватил шляпу, собрался уходить, остановился, за­думался. Его сжатые скулы выражали злобу, мстительность.

   -- Ну хорошо, -- проговорил он. -- Погоди, я тебе это когда-нибудь припомню! Когда-нибудь еще попросишь меня о чем-нибудь!

   Шурыгин торжествующе рассмеялся.

  -- Я попрошу? Уж не воображаешь ли ты, Гриша, что я когда-нибудь попрошу тебя забрать у меня мою Полтавочку?

  -- Ты с ней уже живешь? -- спросил Арефьев с мрачной ревностью.

  -- Нет еще. Первый раз завтра пойду. В эти часы вспо­минай обо мне... Смотри, я с ней еще перевенчаюсь в церкви, с такой не стыдно: красавица! Я такую пятнадцать лет ожидал, и понадобилось произойти почти что мировой революции...

  -- Стой! -- оборвал его Арефьев с раздирающим сто­ном. -- О, если бы ты знал, как ты подводишь меня! Она замучила меня своими слезами: дай и дай ей такого же хорошего человека, как я! И я ей уже пообещал, что ты возьмешь ее, и ты своим отказом теперь ставишь меня в страшно неловкое поло­жение перед ней, в страшно неловкое!..

  -- А ты в другой раз не обещай за меня.

  -- Ну, черт с тобой, -- сказал Арефьев и сплюнул. -- Кончим об этом! Теперь скажи, зачем ты бороду свою замечательную сбрил?

  -- Моя новая потребовала,-- ответил Шурыгин с новым для него удовлетворенным, послушным семейственным лицом.

   -- Идиот ты! -- посмотрел на это его лицо Арефьев, прыскнул, взмахнул руками, как дирижер, и убежал.

XV

   В ожидании первого любовного свидания с Наталкой-Полтавкой Шурыгин волновался уже с утра и весь день тихонь­ко напевал себе под нос малороссийские песенки и дома, и на улице, и на службе.