Правда, нас немного достал старый добрый английский юмор. Сьюзанн решила позабавить и Полу рассказом о великолепном французском в исполнении Андрея. Все смеялись, кроме нас с Андреем. Потом еще раз, видимо, для того, чтобы разрядить обстановку после политических споров (весть о том, что из России приехали упертые сектанты разлетелась по всем ячейкам Социалистической рабочей партии Британии) Сьюзанн еще раз заикнулась о знании Андреем французского языка. Зря она это сделала. Андрей не выдержал и закричал: «Дейв, переведи своим друзьям, что они – дураки, и шутки у них дурацкие!». И без того красное лицо Андрея (его мучила аллергия после того, как он объелся яйцами), стало еще красней, он повернулся и ушел из комнаты, я ушел вслед за Андреем, весь вечер мы провели в спальне: Андрей читал книгу о Ван Гоге, а я писал речь для последней дискуссии с Клиффом, Харманом и Каллиникосом.
Дейв говорил, что он на нашей стороне, что он не понимает, почему нас так сильно критикуют, может, и правильней себя называть социалистами, но во всем остальном мы правы.
Дискуссия проходила в доме Клиффа, который жил в еврейском квартале Лондона, над входом в его дом висела шестиконечная звезда Давида. Вся троица – Клифф, Харман и Каллиникос – повторили все, что говорили до этого. Неожиданно их поддержал Дейв. Я посмотрел на него и усмехнулся ему в лицо.
- Слышишь! Ты не смеешь, не смеешь меня презирать!!! – закричал Дейв.
- Я не презираю тебя, Дейв, я просто удивлен, но я понимаю тебя.
Я понял, что теряю друга, теряю брата, теряю человека, который был рядом со мной, когда я загибался в Боткинских бараках. Я не презирал Дейва. А вот к этой самодовольной троице я презрение почувствовал. Это они отнимали у меня друга и брата, потому что, имея уши, не хотели услышать нас. Именно нас, потому что все, что я говорил, я предварительно согласовывал со своим юным товарищем Андреем. Партийная организационная догма для них была важнее реальной активистской практики, им нужно было получить секцию в России с названием, которое они давали все остальным секциям. Я им ответил: «После того, как Ельцин заявил, что похоронил в России коммунизм, похоронил навсегда, я не откажусь от звания коммуниста-революционера!».
- Мы думаем, что вам лучше действовать вне тенденции интернациональных социалистов, - вынес вердикт Каллиникос. Харман по обыкновению выпустил газы, в знак одобрения, наверное.
После этого разговора мы с Андреем еще провели какое-то время в Лондоне, но чувствовали себя отрезанным ломтем. Интернационал отверг нас, бросил. Они думали, что вдвоем загнемся. Но не загнулись.
«Я ненавижу демократию, как чуму!» - заявлял один из литературных героев Эрнста Юнгера. В 90-е годы я мог бы сказать тоже самое. Почему мог? Я говорил, говорил это во всеуслышанье: «Я ненавижу ваш режим, лицемеры, карьеристы, перевертыши, прохвосты! Не-на-ви-жу то, что вы называете демократией». Чмокающий Гайдар - свинья и глазки-то у него – поросячьи. Как мне омерзительны его ироничные интонации. Потанин, Шумейко, Бурбулис, Чубайс, Немцов, и этот, что был министром по социальной защите, с петушиным голосом, Починок – падальщики! Страна умирала, как древний ящер, а они жировали - хозяева жизни. Мне даже Ельцин был не так противен, как его окружение.
В начале 90-х я снимал жилье недалеко от станции метро «Проспект Большевиков», в 9-этажке на улице Подвойского. Мне запомнился один эпизод. У меня был выходной, а у жены, Медеи, - рабочий день, она, как и я, работала учителем истории. По дороге в школу ей нужно было отдать нашего сына, Илю, в детский садик. Они вышли из квартиры, а выглянул в окно – посмотреть с 7 этажа, как они идти будут. Зима, вьюга, Медея спешит, ветер ей навстречу, на голове по-грузински повязан платок, она в демисезонном плаще, а Иля, в валеночках, в синем пальтишке, держа ее за руку, еле поспевает за ней, бежит по снегу. Я не выдержал, и, глядя, как они идут, заплакал. Я поклялся тогда: «Я отомщу, обязательно отомщу тем, по чьей вине моя жена и сынишка идут навстречу этому проклятому ветру».
У нас не было своей квартиры, потому что демократические власти заморозили очередь на жилье. Мы внесли деньги в долевое строительство, в компанию «Невский простор», а она, компания эта, намеренно обанкротилась – и плакали наши денежки. У нас не было автомобиля, и мой сынишка каждый день ездил в детский садик на метро: от «Проспекта большевиков» до «Приморской». А в это время бывшие комсомольские вожаки, вроде Миши Ходорковского, на залоговых аукционах за гроши скупали месторождения нефти, те месторождения, которые разведывали коллеги моей мамы, она всю жизнь проработала в геологии, во Всесоюзном геологическом институте. Справедливо это, а?
