Перебрался мичман на третью площадку, а там сидит малец в походном матросском обмундировании, глазами испуганно хлопает, весь синий, как ободранный куренок на прилавке продуктового магазина, а губы, те вообще уже перестали синими быть, сделались белыми, будто обмороженные, трясутся и, несмотря на ознобную дрожь, слиплись… Крепко слиплись, будто их склеил лёд, расклеиться никак не могут. Яско понял, что этому матросу плохо, потряс его за плечи. А у того голова болтается, как у щенка, который собирается подыхать. От жалости у мичмана даже горло сжало.
– Матрос, как тебя зовут? – прокричал он, стараясь одолеть грохот волн.
– Леша.
– Леша – это хорошо. А фамилия как?
– Лаврентьев.
Не по форме, конечно, ответ, но все-таки что-то человеческое в этих речах есть. А формы при крайней синюшности клиента просто быть не может – исключено. Яско отёр ладонью мокрое лицо, спросил:
– Врагов на горизонте не видно?
Лаврентьев отрицательно помотал головой. Тоже достойный ответ. Хотя и бессловесный.
– Вот что, матрос Лаврентьев, – Яско взял замерзшего паренька за плечо, встряхнул, – давай-ка поступим так. Иди-ка ты в свой кубрик, погрейся там немного, а я за тебя подежурю.
– Бросать свой пост я не имею права, товарищ мичман.
– Верно, не имеешь, – Яско одобрительно наклонил голову, с каким-то странным посторонним интересом проследил, как с капюшона под ноги ему полилась вода. – Но я твой командир и ты не имеешь права не выполнять мои приказы. Понял?
Паренек всхлипнул и согласно наклонил голову.
– Вот-вот, не имеешь, – повторил Яско ворчливо, – поэтому марш отсюда в кубрик! Погрейся, и яйца свои погрей, не то отвалятся. А ты еще молодой, тебе жить да жить, да детей плодить…
Грубовато, конечно, по-казачьи, так привыкли выражаться в его городе Острогожске, и мичман в этом деле от своих земляков не отставал, также иногда выступал в «духе жанра». Сейчас, например, выступил… В лицо ему снова ударила колючая соленая плеть, чуть глаза не выхлестала, зар-раза, мичман стер воду ладонью и, округлив глаза, рявкнул на матроса Лаврентьева:
– Ты еще здесь, Леша хренов? А ну, немедленно в кубрик, в тепло! Почему не выполняешь приказ командира? Под трибунал захотел? Я тебе устрою это очень быстро, воробей мигнуть не успеет, как ребята из комендатуры явятся и возьмут тебя под микитки… Этого хочешь?
Молодой матрос растворился в считаные миги.
С неба тем временем повалил тяжелый мокрый снег. Раньше морось летела неприятная, жгучая, вначале это была мокрая пыль, потом пыль покрупнела, а сейчас валом обрушился снег. Одна такая слипшаяся плюха может запросто свалить с ног какое-нибудь нехилое животное, зверя, – например, песца.
Море разом сделалось слепым, видимость стала – ноль. Как в сильном тумане. При мороси, пыли этой назойливой видимость еще была, а сейчас нет её, и пока снежный заряд не пройдет, видимости никакой не будет. Такова «селявиха», как говорят некоторые продвинутые моряки в команде БЧ-2.
С другой стороны, снежный заряд не должен быть долгим, пора долгих зарядов, как и климатических капризов, еще не наступила. На крюке перед ним в непромокаемом чехле висел бинокль. Яско извлек его из чехла, приложил к глазам: видно чего-нибудь или кроме серой снежной каши, от которой по телу бежит холодная дрожь, – ничего?
Ничего не было видно. Только под мышками возникала неприятная колкая дрожь. Собственные глаза в такую погоду зорче, надежнее бинокля. Мичман вздохнул и засунул бинокль в чехол. Придётся обойтись «собственными возможностями», другого, увы, не дано. Пока не дано.
Заряд действительно вскоре прошел, море потишело, а ведь ярилось так, что из корабельной брони могли запросто повыскакивать заклёпки. Силища вселенская – вот что это такое, а не море!
Небо той порой немного очистилось, пространство развернулось, попятилось, словно бы освобождая путь эсминцу, хотя кораблю заряд ушедший – тьфу, ничто с капустными котлетками, он скорости не сбавил ни на каплю, кажется, даже прибавил, похоже, опаздывал к месту дежурства. А достигнет точки, которая нарисована на оперативных штабных картах, даст машине «Полный назад!», а потом «Стоп!» – и можно будет оглядеться.
Место дежурства – это стоянка в море. Поболтавшись немного на чугунных волнах, переговорив с берегом и с таким же бедолагой – эсминцем, стоящим в охранной цепи дальше по широте, родной корабль бросит якорь прямо в открытом море, поскольку глубины здешние позволяют сделать это. А дальше известное дело – стать здесь своим, подобно железной паковой льдине, оторвавшейся где-нибудь на севере от своей могучей мамки и подгребшейся сюда, слушать, видеть и вообще засекать все, что появится в округе.
