– Погодите, это еще не все! Вот справка о вашем содержании в том, с позволенья сказать, лагере, больше напоминающем средненький советский санаторий. Отдельная комната, усиленное питание, опять же – адъютант, некто Тимофей Ковин. Кстати, вы не знаете, куда он подевался?
– Не имею понятия. В лагере ходили слухи о том, что его догнала случайная пуля… Чуть ли не в последний день войны.
– Так-так… Так-так, – следователь опять принялся стучать карандашом по поверхности стола – такая привычка уже давно раздражала невозмутимого командарма, но вслух своего неудовольствия он, конечно же, никогда не высказывал. – А как этот псевдоученый оказался возле вас, а?
– Мы знакомы с детства. Он родом из соседнего села Рыляки.
– Но в официальной автобиографии товарища Ковина указано совсем другое место рождения. Сибирь. Красноярский край.
– Его родителей выслали туда… При моем, кстати говоря, содействии.
– За что?
– За антисоветскую деятельность.
– У меня есть список всех высланных из Калужской области. Фамилии «Ковин» среди них нет. Есть Ковинов Егор Терентьевич и Ковинова Авдотья Павловна.
– Это его родители.
– Значит, человек, которого вы взяли, так сказать, в свои ближайшие помощники, обманул Советское государство, подделал документы и сменил фамилию?
– Выходит, так.
– А вы еще говорите, что не изменяли Родине… За такие связи расстрела будет мало!
– Да пошел ты… Больше я ничего не скажу!
– Ты у нас не только говорить, а и петь скоро начнешь! – злорадно ухмыльнулся следователь.
Москва, Лубянка.
Лето 1945 года
Генерал позавтракал и начал собираться на очередной допрос. «Уже хожу на Лубянку, как на работу… Дожился…» – подумал он с грустной улыбкой. О том, что он не поддался на уговоры заокеанских союзников и вернулся на родную землю, Михаил Иванович не жалел еще ни разу.
Лучше смерть на Родине, чем рай на чужбине.
Несмотря на то что тот день был выделен в календаре красным цветом (как-никак воскресенье!), допрос проходил в обычном режиме.
Вопрос – ответ.
Ответ – вопрос.
Как вдруг… Дверь без стука распахнулась, и на пороге кабинета вырос мужчина лет сорока – сорока пяти в элегантном костюме и летней шляпе, лицом в точь-в-точь, как у его «мучителя» – иначе своего следователя Потапов в мыслях не называл. В руках визитера была тяжелая авоська. У ног стоял огромный, с «раздутыми» боками, кожаный чемодан.
– Вася! – заорал полковник, вскакивая со своего насиженного места. – Вы слышите? Братан мой Васька вернулся! Из самого логова… Ну, как ты родной? – добавил он нежно уже по адресу визитера.
– Зэр гут!
– Давай хоть обнимемся!
– Давай. И принимай подарочек, брат, – гость еле затащил в центр кабинета чемодан и, оставив его прямо на полу, подморгнул следователю, мол, можешь открыть – полюбопытствовать!
– Что это? – круглые глаза полковника чуть не вылезли из орбит.
– Регистратор звука на магнитную ленту германской фирмы «AEG». Именно такие устройства использовали в своей работе все спецслужбы Третьего рейха. А чем мы – русские – хуже?! Так что бери, братец, не стесняйся – эта штука тебе еще ох как пригодится! Недаром же я ее из покоев Адольфа пер!
– Что, правда, от самого Гитлера?
– А ты как думал?!
– Ну, спасибо… Уважил – так уважил!
– И вот еще – держи, – Василий протянул ему авоську, доверху забитую каким-то хламом. – Без этой хрени прибор фурычить не будет!
– Магнитная лента? – догадался полковник.
– Да. Всемирно известной компании «BASF». И записанная, и чистая – тебе всякая нужна.
– Записанная-то зачем?
– Шпрехен зи дойч?
– Я-я…
– Тогда разуй глаза и прочитай надписи на бирках. Здесь чуть ли не все твои клиенты: Власов, Богданов, Бессонов… У Гитлера на каждого компромат имелся!
– А кто там еще есть?
– Какие-то неизвестные мне гады: Музыченко, Лукин, Потапов…
– Потапов? А ну-ка, давай сюда ленту…
Москва, Лубянка.
Начало осени 1945 года
Василий включил магнитофон[174].
Из динамиков полился резкий, временами срывающийся на болезненное повизгивание, голос. Узнать его не составляло труда…
– Бай ойх гейтэ гебуртстаг…[175]
Следователь довольно потер руки. Все… Конец Потапову, если уж сам Гитлер с днем рождения его поздравляет!
Но дальнейшие слова на чужом языке он, как ни силился, понять не смог и поэтому обратился за помощью к более образованному брату.
– «…A тебя, пса вонючего, еще будут возить в клетке по Красной площади, чтоб другим неповадно было. Понял?» – перевел Василий, не сводя глаз с Потапова, с равнодушным видом сидевшего на армейском, с дырочкой посередине, табурете. – Товарищ генерал, простите, ради бога, моего брата… Работа у него такая…
– Ничего.
– Я искренне преклоняюсь перед вашим мужеством. Простите еще раз!
– Успокойся! Мы не на базаре, а в госучреждении… – попытался остановить неожиданный порыв своего близкого родственника полковник, но это только еще больше раззадорило Василия.
