И тут Уэллстоуна озарило. Эти маленькие одинаковые чипы были автономными картами памяти вроде тех, что можно найти в домашних камерах наблюдения. Каждая из них содержала фальшивые цифровые изображения. Познаний Уэллстоуна в немецком хватило, чтобы перевести выведенные от руки надписи на ярлычках. «Geister» – духи. «Hexen» – ведьмы. «Dämonen» – демоны. «Skelette» – скелеты. Этот сукин сын делал снимок, а потом с помощью своей камеры подбирал нужное фальшивое изображение из миниатюрной галереи и накладывал его на полученную фотографию. Все догадки Уэллстоуна подтверждались.
Значит, никакого жесткого диска в камере нет, но это даже к лучшему. Можно просто взять пару чипов – он бы выбрал те, что у дальнего края, и тогда Мюллер, вероятно, даже не сразу это заметит. И тратить время на копирование тоже не придется. Уэллстоун отодвинул ленточный кабель и запустил пальцы внутрь устройства, собираясь вытащить два последних чипа в ряду.
Но все оказалось не так просто, как он ожидал. Чипы удерживала на месте стальная планка, которая проходила поверх всего ряда и зацеплялась за внутреннюю стенку корпуса. Приподнять планку не составило бы труда, но она словно бы приросла к чипам, и Уэллстоун никак не мог разобрать, в чем там…
Внезапно из коридора за дверью послышался шум.
Уэллстоун узнал ворчливый голос Бэттса, и у него похолодело сердце.
– Это не может подождать?
– Я не хочу оставлять ее без присмотра, – прозвучал голос Мюллера.
Удивленный и встревоженный, Уэллстоун замер, склонившись над кроватью. Что теперь делать?
– Давайте скорее! – недовольно крикнул Бэттс, ничуть не беспокоясь о том, что разбудит все крыло отеля.
– Eine Minute! – раздраженно ответил Мюллер и добавил уже тише: – Die dumme Ames geben mir keine Ruhe[64].
Голос прозвучал прямо из-за двери. Уэллстоун дернул упрямую планку сначала осторожно, а потом со всей силы. Она не поддавалась.
Послышался щелчок открывающегося замка, потом скрежет наполовину задвинутого засова, не дающего двери открыться. Выбора у Уэллстоуна не было. Он не мог забрать камеру целиком и не решался разбить ее. Достав телефон, он сделал серию торопливых снимков содержимого камеры.
Дверь снова заскрежетала.
– Dieser verfluchte Schlüsseloch![65] – донеслось снаружи.
С быстротой молнии Уэллстоун положил камеру обратно в пенопластовое гнездо; закрыл, защелкнул и застегнул кофр; поставил на пол; разгладил покрывало на кровати; положил телефон в карман; проверил, на месте ли все его снаряжение: фонарик, молоток, стамеска, клонирующее устройство и накопитель; затем попятился к окну, пока не коснулся спиной шторы; и все это время не сводил глаз с двери.
– Герхард! – нетерпеливо крикнул Бэттс, пародируя немецкий акцент Мюллера. – Шевели своей schweinehund[66] задницей!
– Halt deine Fresse![67] – огрызнулся в ответ Мюллер, со всей мочи толкнув дверь.
На этот раз засов соскользнул, и дверь распахнулась. Но к этому времени окно за шторами бесшумно закрылось. А когда Мюллер включил свет, Уэллстоун уже затрусил по темной парковке от Стейт-стрит к Броутон-стрит. Только теперь он не молчал, как тогда, когда приближался к номеру Мюллера, а бормотал себе под нос:
– Черт! Черт! Черт! Черт!..
Пендергаст сидел на обрамленном ажурными чугунными перилами балконе «Чандлер-хауса», что тянулся вдоль всего второго этажа. Внизу сновали по тротуару группы туристов. От невидимого с балкона оживленного потока машин поднимался шум, временами сопровождаемый гудками клаксонов и скрипом тормозов. Круглый столик, за которым сидел Пендергаст, как и перила, тоже был сделан из чугуна. На нем, рядом со свежим номером «Медицинского журнала Новой Англии», стояла бутылка кальвадоса и три бокала. Два из них были пусты. Неподвижный, как у статуи, взгляд агента был устремлен куда-то вдаль. Больше никого на балконе не было. Пендергаст снял номер из нескольких комнат, и если бы даже кто-нибудь появился на своей части балкона, то никак не смог бы потревожить его недопустимо близким присутствием.
Дверь со скрипом отворилась, и на балконе появилась Констанс.
– Bonsoir[68], – сказал Пендергаст.
– Подкинуть свои три су к твоим размышлениям? – спросила она, садясь рядом с ним.
– Я разглядывал chiaroscuro[69], что огни отеля создают на нашем балконе.
– Эффект напоминает мне кружевные салфетки, которые мы вырезали в детстве.
Пендергаст встал, налил ей порцию кальвадоса и взял свой бокал.
– Не сомневаюсь, что ты горишь желанием услышать, чем закончилась моя вторая беседа с grande dame[70] с верхнего этажа, – произнесла Констанс, беря свой.
– Больше всего на свете.
– Я провела с ней не один час, но не могу поручиться за ценность полученных сведений… разве что для заполнения пробелов в нарисованном тобой триптихе.
– Ты льстишь мне, дорогая. Моя мысленная схема Саванны и ее преступлений – в лучшем случае диптих.
Констанс отпила немного кальвадоса.
