На следующий день, когда девица Берг приступила к своим обязанностям, один из младших лекарей спросил Гиршовского: — зачем тот принял еще одну барышню, ведь в персонале не было недостатка?
— Ах, молодой человек, — покачал головой старый врач, — вы с одной стороны совершенно правы. В нашем госпитале довольно, иной раз весьма милых, сестер милосердия, причем многие из них хороших фамилий. Есть, кажется, даже одна княжна. Но ни одна из них, кроме, разумеется, "крестовых[33]", понятия не имеет, что их ждет! А вот мадемуазель Гедвига понимает это вполне верно. И если я в ней не ошибся, то пользы от нее будет, значительно более, чем от любой другой барышни.
— А вам не кажется, что она жидовка?
— И что, судно с, простите, солдатским дерьмом, как-то иначе воняет, когда его выносит еврейка?
— Нет, но…
— А посему, настоятельно рекомендую вам, коллега, впредь воздерживаться от подобного рода высказываний!
В средине мая дожди закончились так же внезапно, как и начались, после чего наступила страшная жара. Скоро выяснилось, что русские солдаты, казавшиеся совершенно нечувствительными к холоду и сырости, гораздо хуже переносят избыток тепла. Дня не случалось, чтобы на марше у кого-то из них не случался обморок, хотя смертельных случаев, возблагодарение Господу, пока не было. Другой напастью стали частые кишечные заболевания. С последними начали всемерно бороться, для начала запретив пить сырую воду и вскоре положение улучшилось.
Поход продолжался уже почти месяц, когда авангард 13 корпуса достиг Плоешти и встал на дневку. При входе в город, болховцев встречал сам государь, у которого для каждой роты нашлось доброе слово. Солдаты в ответ так дружно кричали "ура", что многие охрипли.
Будищева этот порыв чувств почти не затронул, а вот Шматов орал так, и смотрел на самодержца с таким обожанием, что Дмитрий мог только подивиться такому верноподданническому экстазу. Когда царь, наконец, уехал, многие солдаты и офицеры бросились бежать следом за его коляской. Государю, даже пришлось попросить их "пожалеть свои ноги[34]", но те, разумеется, его не послушали и бежали, пока царский экипаж не скрылся вдали.
Вечером в полку только и было разговоров, что о встрече с царем. Под впечатлением были даже вольноопределяющиеся, а Федька просто прожужжал своему приятелю все уши. То, как посмотрел, то, как рукой махнул, то улыбнулся уж очень милостиво…
— Жуй, давай, — не выдержал он, наконец, указывая товарищу на плошку с остывающей кашей.
— Ага, — охотно согласился тот, и тут же продолжил, как ни в чем не бывало: — Слышь, Граф, это же в нашей деревне никто сроду царя не видал, а я сподобился!
— Что, и помещик?
— А чего помещик, — пожал плечами Шматов, — он как волю объявили, совсем редко появляться стал.
— Чего так?
— Да кто его знает? Раньше-то почитай не выезжал из усадьбы своей. Все хозяйством занимался.
— Это как?
— Да я мальцом еще совсем был, а родители сказывали, строг был, по хозяйству-то. Как что не по его, так велит выпороть!
— А за что?
— Да за все! Вспахано с огрехами — пороть. Скирды неровно уложены — опять же пороть. А уж если сено сырое, так снимай портки и не греши!
— А теперь?
— А что теперь? Волю объявили, стало быть, крепости более нет. Он осерчал, конечно, говорят, даже кричал, что манифест подложный…
— Значит, теперь не порет?
— Ну почему? Случается, только теперь для этого надо исправника вызвать, да в суд отвести[35]. Там, конечно, не откажут, но это же какая волокита… вот он подалее от имения то и держится, чтобы не серчать. А все государь наш, царь-батюшка, ослобонил…
— Понятно.
— Ничего-то тебе, Граф, не понятно! Хороший ты человек, только не знаешь нашей жизни, хоть вроде и из крестьян сам. Ты вот ни черта, ни бога не боишься, и даже офицера в тебе своего чуют, а через то многое спускают… не поротый ты!
Какое-то время они, чувствуя неловкость, сидели молча. Но Шматов, давно признавший верх Будищева, очевидно, ощущал какую-то вину, оттого что осмелился так говорить со своим старшим товарищем и явно мучился, подыскивая тему для разговора.
— Тебя должно, опять с Линдфорсом пошлют? — наконец нашелся он.
— Типун тебе на язык, — буркнул в ответ Дмитрий, — задрал уже этот подпоручик!
После того, как на переходе Будищева назначили в патруль, начальником которого был брат полкового адъютанта, тот проникся к нему небывалой симпатией и упросил Гаупта всегда посылать его с ним. Тому, разумеется, и в голову не пришло отказать, а Дмитрий стал всерьез беспокоиться, нет ли на уме у молодого и миловидного офицера каких извращений.
