Затем он потерял всякое представление о происходящем. Бочонок метался из стороны в сторону, сотрясаясь под гулкими ударами, словно дерево под топором Мозг, омертвевший от боли и отсутствия воздуха, перестал реагировать на окружающую действительность. Движение, подобное падающему дереву, сделалось плавным и медленным. Удары и толчки раздавались все реже и делались все тяжелее. Последний пришелся Клаасу прямо по плечам, и он ощутил его даже сквозь синий дублет демуазель де Шаретти. Другой бочонок углом пробил его собственный и рухнул прямо на предплечье.
Его новенький камзол. Она починит его. Пригодится кому-то другому. Или Феликсу на собачью подстилку. Он заснул. Бедняжка Тильда. Он проснулся.
Клаас больше не задыхался. Голова отчаянно ныла, и болело плечо. Если подумать, то болела каждая пядь его тела, но он больше не задыхался, потому что бочонок раскололся и наконец впустил в себя воздух и свет. А еще больше света и воздуха поступало сбоку, где виднелась открытая дыра затычки.
Получилось. Он мог дышать. Где бы он ни находился, но теперь его бочонок впускает воздух. Он может закричать; набраться сил, чтобы проломить днище; да просто по-дурацки выкатиться на свободу, если придется. Все, что ему теперь нужно сделать — это извернуться, чтобы приникнуть к отверстию глазом, осознать, где он находится, а затем продумать план к спасению.
Голова ныла от боли, но он почти не замечал этого. У него был лишь один вопрос к своему ангелу-хранителю. Святой Николай, святой Клайкине, не смейся, это винные пары. Не смейся, но скажи мне, почему свет в затычке — ярко-красный?
Ноги повыше, плечо вниз, голову вниз. Глазом к отверстию. Ответ: он ярко-красный, потому что снаружи что-то горит.
Пожар на пивоварне или на винном складе? Опасно, друг мой Николас. Но есть же дозорные со своими трубами, и толпа с ведрами воды… Толпа? Но ведь они все на рыночной площади, наслаждаются Карнавалом.
Я был на рыночной площади. Меня ударили по голове на рыночной площади. Никоим образом двое мужчин не могли протащить меня через толпу до самой улицы Пивоваров. Да им это и не к чему. На рыночной площади есть подвода, доверху заваленная бочками. Им стоило лишь набросить бочонок мне на голову в темноте, словно сачок на бабочку и забить сверху крышку. И отнести к подводе. И забросить на нее.
Подвода по время Карнавала? Подвода с дегтем для фейерверков. А фейерверк в этот год, как и каждый год, это вам не какая-нибудь вязанка хвороста, нет, только не в Брюгге. Брюгге привязывал старую баржу к мосту святого Иоанна, засыпал ее доверху бочонками со смолой, а затем поджигал их.
Он на барже. И во время фейерверка. В реве пламени и криках толпы никто не услышит воплей горящего заживо человека.
У тебя есть воздух. У тебя есть мозги, и тебе нравится использовать их. Так сделай это.
Сквозь отверстие затычки он мог разглядеть языки адского пламени, полыхавшего на носу баржи. С противоположной стороны, сквозь пролом у плеча, свет был куда более тусклым. Значит, ему туда, и как можно скорее. То, что еще недавно было лишь светом в отверстии, теперь превратилось в одуряющий жар, по мере того как загорались ближние бочонки со смолой, и огонь поднимался все выше.
Он ударил ногами изо всех сил; но днище и бока остались непоколебимы. Однако, возможно, крышку злодеи приколотили в спешке? Одну руку он с трудом поднял над головой и с силой толкнул. Гвозди поддались. Один бок приподнялся. Больше времени не было. Единственной свободной рукой он отыскал опору и с силой оттолкнулся, вновь устроив обвал, который несколько раз перевернул Клааса вниз головой и едва не сломал торчащую из бочонка руку.
Он успел убрать ее в самый последний момент. Его бочонок катился вниз вместе с остальными. Сквозь полуоткрытую крышку до него доносились крики. Весь Брюгге выстроился вдоль канала, любуясь на огонь и фейерверки… Господи Иисусе… Если он будет катиться так и дальше, то скоро может свалиться с горящей баржи.
Если другой бочонок ударит по полуоткрытой крышке, это убьет его. И если через крышку попадет вода, он утонет. Остаться и сгореть заживо, возможно, было бы предпочтительнее.
Почему-то эта мысль показалась ему забавной. Он понял, что здорово пьян. При таких обстоятельствах это было еще потешнее. Перемежая смех икотой, он принялся раскачивать бочонок из стороны в сторону, по мере того как тот катился и сталкивался с другими. Когда он наконец полетел в канал, то успел мельком заметить восторженную толпу на берегу; они добродушно потешались над городскими властями, которые не смогли даже толком уложить на барже бочонки, чтобы те не сыпались в воду. А среди толпы, яркие, точно алмазы, выделялись лица тех двух пьяниц, что встретили его у подножья часовни Святого Кристофера. На сей раз они были вполне трезвы, а вот он опьянел.
