— В самом деле? — переспросил он. — Нет, демуазель. Вы желали лишь узнать, насколько преуспели в этой новой игре. Вы не имеете себе равных, я уже сказал вам об этом. Я не намерен жениться. Об этом я тоже говорил. А брак со мной нужен вам меньше всего на свете. — Он наконец прервался. Его лицо, прежде выражавшее нетерпение, теперь отражало лишь ироничное раздражение. Он вздохнул. — Кателина, все, чего вы желаете, это того, что только что получили. И какой угодно супруг способен дать вам это.
Она вытянулась на постели, и боль вновь затопила ее.
— Но ты больше не желаешь этого от меня, даже хотя я не знаю себе равных?
— Разумеется, я этого желаю. Разумеется, я желаю вас. Но это больше не повторится. Никогда. Мы используем друг друга, как шлюх. Разве вы этого не видите?
— Да, вижу, — отозвалась она. — И я согласна. И кроме того, мы больше никогда не сможем остаться наедине. Но сейчас мы здесь, в последний раз, и мы можем дать друг другу облегчение. Прошу тебя. Прошу тебя, иди сюда Пожалуйста, вернись.
Он не сможет отказать ей, подумала она. Точно так же, как не сможет отречься от собственного желания.
Вместо этого, внезапно нагнувшись, он погасил свечу, способную предать его чувства. Затем, как будто этой жажды не существовало вовсе, он оделся в темноте и направился к дверям С порога он произнес только:
— Прощайте. Прощайте, демуазель.
На следующий день, впервые в жизни, Клаас вышел из себя на людях. По пути из Гента в Брюгге ему нужно было наставить Феликса в том, какой отчет он, Феликс, должен представить своей матери. Клаас напомнил ему, почему тот уволил лувенского управляющего, и какие изменения должен внести новый управляющий, с помощью самого Феликса. Однако тот, утомленный ночными излишествами, выказывал все признаки раздражения; обычно с этим Клаас справлялся с легкостью.
Но на сей раз ему не удалось развеселить своего спутника. Возможно, потому что он сам был не в настроении шутить. Феликс, в свою очередь, обрушился на него, утверждая, что сам прекрасно знает, что желает услышать его мать. Что он устал от этой темы, и вообще, это не имело к Клаасу никакого отношения.
Исходя из своего немалого опыта, Клаас на время оставил эту тему и попытался немного привести в чувство и Феликса, и себя самого. Они уже подъезжали к Брюгге, когда Феликс, уже совершенно взбодрившийся, упомянул о Мабели.
Все всегда и повсюду поддразнивали Клааса по поводу его похождений. Он принимал это философски. Каковы были его подлинные чувства по отношению к той или иной девушке, ему не требовалось сообщать посторонним.
Однако за три месяца своего отсутствия он привык к тому, что все личные дела, если таковые и имелись, остаются личными; а со времени возвращения он был слишком занят, чтобы уделять этим делам внимание. Конечно, за исключением тех, избежать которых оказалось невозможно. Разумеется, в первый же день в Брюгге Феликс сообщил ему, что Джон Бонкль завоевал привязанность Мабели. Поскольку Клаас считал Джона славным парнем, он с этим смирился, и даже взял на себя труд сгладить возможные разногласия между ними, заявив и Джону, и позже самой девушке, что ни к кому не предъявляет никаких претензий.
Менее всего он был готов обсуждать Мабели с Феликсом, тем более по дороге домой из Гента. А началось все с иной, внешне куда более опасной темы.
Феликс внезапно заявил ему:
— Вообще, не понимаю, почему бы мне не достать свои доспехи прямо сейчас. Ты все равно о них знаешь. Можешь сказать, что это одолжил мне кто-то из свиты дофина. Ты сможешь вычистить их для меня, и я их надену на турнир Белого Медведя.
— Так, стало быть, ты записался?
— Они меня приняли. Как раз перед отъездом. Еще две недели впереди. Я буду тренироваться каждый день. Это самый большой турнир во Фландрии, во Франции, даже во всей Европе. И они все будут там. Гистель, Грутхусе, возможно, и сам граф Шароле. И все рыцари Золотого Руна, которые смогут приехать. Знаешь, тот, кто выиграет копье, провозглашается победителем на весь год и ходит из дома в дом со своей свитой…
— Это стоит кучу денег, — Клаас моргнул. — Как ты их раздобыл? — Он старался говорить потише, чтобы их разговор не могли подслушать лакеи, ехавшие сзади.
Феликс ухмыльнулся.
— А ты не догадываешься? Ну, это кое-что из тех вещей, о которых ты не знаешь. Вроде Мабели.
— Мабели?
Ухмылка Феликса под одолженной соломенной шляпой сделалась еще шире.
— Я купил Мабели у Джона Бонкля.
— Что?
Клаас натянул поводья и остановил лошадь. Лакеи столпились сзади. Феликс, улыбаясь, проехал еще несколько шагов, а затем, обнаружив, что остался один, развернулся, улыбаясь еще сильнее. Лакеи вопросительно уставились на Клааса, который огляделся по сторонам, завидел вдалеке деревья и коротко бросил:
— Мы поедим там. Ступайте и ждите.
Лакеи продолжили путь, не глядя друг на друга, покуда не оказались вне пределов слышимости. Феликс остался на месте. Глаза его сверкали.
— Ага! — воскликнул он. — Жалеешь, что сам не додумался до этого?
Клаас поставил кулаки на седло и оперся на них.
