Под сильной струей горячей воды из душа он начал по-настоящему просыпаться. Тепло низвергающейся на него воды окутывало его, становясь теплом самой жизни и вытесняя холод полусмерти сна. Мозг его начал работать. Пекин в Китае - вот где он сейчас находится; слово непривычно звенело в памяти, потому что сначала он привык называть этот город «Пейгин». В восточных языках он путался как иностранец, хотя природные способности позволили ему освоить на низком уровне мандаринское наречие китайского языка и на уровне англо-китайского гибридного языка - несколько других китайских наречий и восточных языков. Он достаточно свободно говорил с членами Сопротивления в Шанхае, когда довелось с ними встретиться.
Мысль об этом вызвала поток воспоминаний о таких встречах, не только с людьми в Шанхае, но и с другими восточными смуглыми и светлокожими людьми, с которыми он говорил со времени первой встречи с группой Питера в Лондоне. Казалось невероятным, что прошло больше одиннадцати месяцев с того момента, как он впервые увидел Марию через видовой экран алаагского штаба в Милане. Большую часть этого времени - последние десять с лишним месяцев - он был занят инспекцией Губернаторских Блоков; а тем временем зима перешла в лето, а потом снова в зиму в северном полушарии. Здесь, в Пекине, в настоящее время было межсезонье - комфортные дневные температуры с чуть более прохладными ночами.
Со времени встречи в Лондоне он общался со многими другими лицами в совершенно различных условиях, начиная от роскошных апартаментов и кончая сооружениями из картона и тряпья. Эти лица стали реальными и неповторимыми, как Иоганн вдруг стал реальным. Каждый из этих людей превратился в особую человеческую вселенную, связанную узами с братьями, сестрами, отцами, матерями, детьми,- каждый с морем возможностей и жизненного опыта, хороший и дурной, счастливый и несчастный. Каждый был чем-то большим, нежели одним из скотов, которого можно безжалостно послать на бойню, не думая о том, что может значить для него жизнь.
А между тем его собственная роль изменилась - как изменился и сам мир, даже за эти месяцы, пока он путешествовал по нему. Слово Пилигрима пронеслось по земному шару подобно греческому огню.
Теперь плащи и посохи можно было увидеть повсюду. Он больше не устраивал «явлений» Пилигрима в каждом городе. За него это делал кто-то из членов Сопротивления - при содействии группы Питера, организации, сформированной из бывших разведок национальных армий, подразделений секретной службы и тому подобного.
Он привык считать эти последние группы профессионалами, а борцов Сопротивления - любителями. Мало-помалу две эти группы стали сливаться в одну, несмотря на его твердый неизменный отказ встречаться с профессионалами. И все же профессионалы могли быть чрезвычайно полезны - да так оно и было. Постепенно они проделали себе путь в сферу действий любителей и способствовали его деятельности как Пилигрима. Без сомнения, как он допускал, они еще давно внедрили несколько своих людей на его собрания с любителями и столь же часто общались с ним, как было разрешено людям Сопротивления.
Но именно в любителях искал он душевную опору. Постепенно он открывал в них все более неповторимые и бесценные личности, товарищей по оружию. В сущности, эта трансформация, начавшаяся, как он полагал, при общении с Иоганном в их поездке в Рим, корнями уходила гораздо дальше, к Марии и даже Питеру, как он только что понял. Теперь всех их объединяло одно общее дело, как друзей; и их ряды умножались на сотни и тысячи, возможно даже миллионы, ежедневно. Они надевали форму Пилигрима и публично объявляли себя оппозицией алаагам.
Казалось, он вытащил ветку с заснеженного склона и необдуманно вызвал лавину. Алааги были в основном безразличны к личной жизни скота, но не настолько. Не могли они также проигнорировать столь заметную перемену. Еще через несколько недель он снова встретится один на один с Лит Ахном, и Лит Ахн захочет узнать, что затевается среди зверей.
Ему представилось множество убитых тел, наподобие тех, что он убивал сам и видел поверженными от руки других в своем сне; и он задрожал, даже под горячей струей душа, при мысли о тяжести и окоченелости будущих трупов, которые были сейчас живыми существами. Он не в силах был этого вынести - и в то же время ничего не мог поделать, чтобы остановить начатое им. Совершалось невозможное. Он затеял все это и был сейчас в той же степени пленником неумолимой движущей силы, как и все остальные. Четыре миллиарда людей, выступающих против цитаделей расы, способной уничтожить их одним дуновением, выступающих против этой чудовищной силы всего лишь с деревянными палками в руках, были смехотворны, до горечи смехотворны. И он был причиной всему.
