Теперь, когда на земле Каркела в руках мятежников остался лишь прекрасно укрепленный замок барона Зардога, Гвендел ждал, когда Ксандр им займется. Сможет ли захватить? И если сможет, то какой ценой? От ответа на эти вопросы зависело будущее самого Гвендела. Ведь он накануне той засады приказал повесить захваченного в плен каркельского рыцаря вместе с его юным сыном. А Ксандр такое не простит. Хорошо еще, что Гвенделу тогда удалось повязать убийством рыцаря и его сына всех снурских баронов. То — то они так испугались и, заплатив просроченные налоги, бросились выезжать в Лоэрн. Уехать — то уехали, а вот сейчас все давно уже вернулись, посчитав, что после мятежа барона Зардога у Ларска не будет ни сил, ни времени мстить за позорную казнь рыцаря Усмета. Да и состояние Ксандра после двух ранений было неважным. А без юного графа ларские войска уже не выглядели такими непобедимыми, как при Ксандре. Разгром отряда, возглавляемого самим Дарберном, наглядно это продемонстрировал.
Гвендел по — прежнему периодически доставал из тайника серебряный череп, а поздним вечером засыпал в ожидании очередного пророческого сна. Но сны не шли. Только недавно ему приснился какой — то мятеж. Непонятные люди бежали, скакали и что — то кричали. Лишь пару раз он различил слово «Мятеж». И на этом сон закончился. Мятеж в Каркеле? Но что всё это значит? И к чему бы такой неконкретный сон? Или это был вовсе не пророческий сон, навеянный созерцанием серебряного черепа, а оказался самым обычным сном, которые Гвенделу снились, время от времени. Тогда нечего его и разгадывать. Нет там ничего. Просто сейчас все ждут, чем же закончится каркельский мятеж и кто кого одолеет. Вот и сам Гвендел думает об этом, а потому и снятся такие сны.
Но в эту ночь Гвенделу приснился настоящий сон. В смысле — настоящий пророческий сон. И тоже про мятеж. Только не в Каркеле, а у него в Снури. Во главе заговорщиков, к удивлению Гвендела, оказались бароны Бастер и Пузен, оба ставленники лоэрнских кланов. Гвендел удивился не тому, что лоэрнцы решились на заговор, здесь как раз ничего странного не было. Удивило снурского графа другое. Ведь Бастер с Пузеном друг друга недолюбливали. Это еще мягко сказано. И каждый из них стремился к личному лидерству. Но двух равноправных вождей в заговоре, да еще и с такими несносными характерами, быть не могло. А приснившийся сон говорил об обратном.
Гвендел, долго не мог встать с постели, переваривая приснившееся. Верить ли всему этому? И еще, что ему, оказывается, показалось странным, и о чем Гвендел только сейчас обратил внимание. Барон Пузен в этом сне поддакивал барону Бастеру. И это Пузен! Если бы было наоборот, Бастер слушал Пузена — то тогда еще можно было не очень сильно удивиться. Но сейчас все было наоборот. Почему?
Пузен получил один из лучших снурских замков по прямому указанию короля. Это понятно: ведь он был мужем сестры барона Табура, в то время возглавлявшего личную королевскую сотню. Но два года назад его величество со скандалом прогнал Табура, заменив его на барона Шогена. С тех пор барон Табур так и не получил никакой придворной должности, но тем не менее всегда считался человеком, которому Пургес доверял. Да, он воровал, но кто же в Лоэрне не ворует? И чем влиятельнее человек, тем ворует сильнее. Табур имел множество любовниц, на которых тратил большие деньги. Пургес к таким слабостям относился тоже хорошо, даже в открытую говорил, что он завидует таким вот ловеласам. Не известно, на самом деле завидовал или нет, но местные ловеласы не чувствовали на себе королевской немилости.
Зато прошлым летом произошел неприятный случай с королевскими гвардейцами. Полтора их десятка, кстати — все хаммийцы, в одном из трактиров поссорились с неполным десятком наемников. Те были сильно пьяны, зато хаммийцы только собирались повеселиться. Чувствуя себя в явном превосходстве, как в численности, так и в физическом состоянии (наемники, говорят, уже еле держались на ногах), хаммийцы затеяли ссору. Слово за слово, брань за брань, все схватились за мечи. Восемь еле стоящих на ногах против пятнадцати трезвых. Шестерым хаммийцам удалось убежать. Шестеро были убиты, а трое остались калеками. Наемники потеряли одного убитым и двоих ранеными.
Говорят, когда известие дошло до Пургеса, он, вызвав Шогена, закатил целую истерику. А Шоген в ответ выложил королю все свои доводы. Все пятнадцать хаммийцев были приняты в личную королевскую сотню еще при бароне Табуре. Шоген напомнил королю, что он дважды пытался прогнать самых нерадивых гвардейцев, но каждый раз сам король ему в этом отказывал. Пургес помнил эти два случая. Оба раза за хаммийцев заступались верные ему придворные, приводя какие — то доводы. Да какие там доводы! Заплатили тем придворным, вот и бросились к королю заступаться за хаммийцев. И он, Пургес, принял сторону этих придворных. А всё почему? Потому что не хотел слишком сильного возвышения Шогена. Вот и сдерживал его по таким мелочам. А сейчас это все аукнулось. Шоген — то оказался прав.
