Семнадцатого февраля 1943 года оперативная сводка Совинформбюро гласила: "Семнадцатого февраля на Украине наши войска в результате упорных боёв овладели городом и железнодорожным узлом Славянском, а также заняли города Ровеньки, Свердловск, Богодухов, Змиев, районные центры Алексеевское, Славяносербск." Город Харьков к тому времени был освобождён. Развивая наступление, двадцать пятая гвардейская стрелковая дивизия выдвинулась на Ольшаны и Ковечи. Им нужно было прикрыть фланг сороковой армии, наступающей в направлении Грайворона и Ахтырки. Того же года семнадцатого февраля в шесть часов утра самолёт Гитлера приземлился в Запорожье. На двух других самолётах прибыла большая свита, включавшая личную стенографистку и повара. В Запорожье он должен был встретиться с одним из лучших стратегов и командиров вермахта – Эрихом фон Манштейном – командующим группой армий Юг. Генерал-фельдмаршал на встрече предложил фюреру план контрнаступления, где предлагалось силами второго корпуса СС и четвёртой танковой армии ударить с севера и юга на Павлоград, после чего наступать на Лозовую в направлении на Харьков. Фашисты не смирились с потерей стратегического города и явно хотели вернуть его. В Запорожье Гитлер пробыл три дня, и это едва не стоило ему советского плена.
Во время совещания генералитета вермахта стала слышна орудийная канонада со стороны аэродрома, на который прилетел Гитлер. Некоторые члены совещания тут же предложили фюреру вылететь из Запорожья, но тот категорически отказался. Гитлеру было стыдно бежать от русских. Он сказал, что это может произвести крайне скверное впечатление. Совещание продолжилось. Но недолго. По данным немецкой разведки, танковые части советских войск слишком близко подошли к городу и промедление в такой ситуации крайне нежелательно. Тогда Гитлер пошёл на хитрость. Под предлогом срочной встречи с Гудерианом он отправился на аэродром. Там орудийная канонада была уже слышна очень отчётливо. По сведениям бывшего генерал-полковника Вермахта Курта Цейтцлера, советские танки были всего лишь в пяти километрах, и их с большим трудом сдерживал бронепоезд с ракетными установками. Сначала взлетели самолёты прикрытия, а уже потом поднялся в воздух самолёт с фюрером и взял курс на Винницу.
– Дела идут в гору! – прокричал Фёдор, неся на плече свою часть противотанкового ружья. – И когда мы только этих нехристей вконец прогоним? Берлин брать будем, Ваня?
Вторая половина досталась Ивану. После тихого госпиталя он снова оказался на передовой, в самом пекле. Отделение к его возвращению было сохранено стараниями Фёдора, выполняющего обязанности командира, но не все дождались Ивана. В последних боях Фёдор потерял двоих бойцов. Близорукого Мирона убило наповал осколком снаряда ещё перед Харьковом. Второго наводчика отправили в госпиталь, а пополнения как не было, так и не предвиделось, да и с боеприпасами дело обстояло не лучшим образом. Иван, как только принял отделение, так не раз бегал хлопотать у лейтенанта людей, но чёткого ответа так и не получил.
– У нас по-другому не бывает, – ответил Иван.
– У кого это у нас? – спросил Фёдор.
– У русских, – объяснил Иван. – Кто только не приходил нас завоёвывать. И татары, и французы, и поляки, и ещё чёрт его знает кого не заносило в наши края. Да и немцы уже не первый раз сюда суются. Однако всем по шеям надавали. До Парижа доходили. И сейчас до Берлина дойдём. Точно дойдём.
– Согласен… Смотри, командир, деревня какая-то, – показывая рукой вдаль, сказал Фёдор. – Не иначе там и остановка намечается.
Подойдя ближе, они увидели почти оторванную вывеску на деревянном столбе.
– Старый Мерчик, – прочитал Фёдор. – Слышь, Ваня, какой-то Мерчик. В придачу ко всему ещё и старый. Мерина напоминает. Названия здесь все какие-то чудные, ей богу чудные. Чем ближе к границе, тем чуднее. Чего бы это значило? Ты слышишь, Ваня?
– Слышу. Не глухой. Ты лучше иди в ногу, а то семенишь, как старуха в гололёд. С тобой не только до Берлина не дойдёшь, а и до Мерчика не дотянешь.
Но до села они всё же дошли. Дома Мерчика ничем не отличались от прежних селений. Так же изуродованы как и везде, где прошёлся фашист. Те же печные трубы посреди пепелища, та же нищета после жёсткой оккупации и почти полное безлюдье. Позицию заняли возле села, окопались. Промёрзшая насмерть земля не поддавалась никаким лопатам. Долбили всем, чем могли. Только осколки мерзлоты в стороны летели, да крепкие выражения измотанных солдат, но к бою всё же приготовились.
– Селивёрстов, – Синельников присел рядом с сержантом. – Твоя задача, как всегда, танки.
– Что, товарищ лейтенант, снова мы на горячем участке? – спросил Иван.
– Снова, сержант, снова. Такая уж у нас доля, – лейтенант привстал и осмотрел лежащее перед ним поле, затем достал бинокль и приник к окулярам. – А вот и они, голубчики. Вот же сукины дети. Даже передохнуть не дали. Всё, ребята, к бою.