– А ты что хотел? Чтобы везде болтали, что вот-вот война случится? Панику никто не позволит разводить. Наше правительство и так делало всё, чтобы её, проклятой, не было. И договор о ненападении поэтому подписали. Пойми, Иван, это же фашисты. Они вон пол-Европы захватили. И тоже, небось, исподтишка, по-подлючему. Чтобы не ждали, внезапно. Впрочем, что об этом сейчас говорить. Война, вон она, на пороге. Сейчас бои по всей границе идут и дальше. Наши, советские, города бомбят, люди гибнут. Враг к Москве рвётся.
– Я, Пётр Ефимович, тоже на войну пойду.
– Не сомневаюсь. Кто-кто, а ты точно пойдёшь. Только прошу тебя. Давай без самодеятельности. Призовут, пойдёшь. Когда надо пойдёшь, – сердито сказал председатель, ещё раз посмотрел на Ивана и покачал головой. – Хотя ты вряд ли будешь ждать. Не тот насад. Ты же, как Чапаев. Всегда впереди норовишь переть. Ладно, Иван. Там ты действительно сейчас нужнее. Всё, иди, мне дела делать надо. Без тебя забот хватает. Думаю, что теперь их здорово прибавится.
Иван довольно улыбнулся и выбежал из конторы. Жизнь с этого дня для него, да и не только для него, для всех советских людей разделилась на "до войны" и после. Первые повестки не заставили себя долго ждать. За считаные дни забрали почти половину мужиков и парней. В редком доме не собирали на фронт родных. Мужей, сыновей, братьев. Гармонь в селе играла не переставая. Пили вино, плясали, плакали, пели песни. Гуляли наотмашь. Как всегда. По-другому просто не умели. Село пустело. У Селиверстовых первым проводили отца, потом подошла очередь и двух старших братьев. Иван остался вдвоём с сестрёнкой и младшим братом.
– Смотри, Ваня, на тебя оставляю младших, – сказал на прощание отец. – Знаю, тебе тоже скоро уходить, но пока присматривай за ними. Ты парень надёжный, я верю в тебя. Не грусти, ещё свидимся.
Работы в колхозе, как и предрекал председатель, заметно прибавилось. Рук стало катастрофически не хватать, так что Иван с утра до тёмной ноченьки пропадал в поле. На помощь родному колхозу пришли дети и старики. Детишек Иван жалел, ставил на лёгкую работу, в основном сено убирать да прополкой заниматься. Гулять по ночам стало не то чтобы некогда, просто на посиделки сил уже не хватало, но Иван всё же бегал на встречи с Лидой. Молодость брала своё. Целовались до зари. Все скамейки в селе обсидели до блеска, все дорожки исходили до камней. Как-то после особо тяжёлого дня Иван обнял Лиду и, как ему показалось, лишь на секундочку закрыл глаза. Проснулся он уже под утро, когда петухи по всему селу наперебой горланить начали. Лида на коленях держала лохматую голову Вани и задумчиво перебирала его волосы, улыбаясь своим невесёлым думам.
– Это как это, – вскочив, удивился Иван. – Только что ночь была. Я что, проспал?
Он растерянно уставился на Лиду и как-то по-детски захлопал глазами. Лида засмеялась:
– Я нарочно не стала тебя будить, а то скоро того и гляди на ходу спать будешь, как Васькин мерин.
– Нашла с кем сравнивать, – обиделся Иван, смачно зевнул и поёжился от утренней прохлады. – Ты что, так и просидела всю ночь?
– Так и просидела. Тебя вот-вот на войну заберут, нескоро, видать, свидимся. Так хоть сейчас насидеться с тобой.
– Лидуня, – заулыбался Иван. – Да я тебя, знаешь, как люблю? Я тебя и там всегда помнить буду. Ты не грусти. Гадов мы быстренько перебьём. Вот увидишь. А, когда вернусь, свадьбу сыграем. Ты ведь пойдёшь за меня замуж?
Иван обнял Лиду и, не дожидаясь ответа, крепко поцеловал её. Лида снова засмеялась:
– Вот оглашенный, чуть не задушил. Пойду, только успокойся. Куда же я денусь от такого настырного.
– Эх, и заживём мы с тобой, Лидуня. Душа в душу. Я тебя на руках носить буду. Ей богу, всю жизнь любить буду. Не веришь?
Иван вскочил со скамейки, подхватил Лиду на руки и закружился с ней на мокрой от росы траве. Лида обхватила его за крепкую шею и, не переставая смеяться, поцеловала Ивана.
А через час его звонкий голос снова был слышен во всех уголках села:
– Лизавета, Праксея, с граблями в поле, сено шевелить. Тётка Василиса, бери робят и на прополку…
Так прошли дни первого лета войны. Наступила осень со своими нудными, холодными дождями. Серые тучи, казалось, как упали на землю да так и остались там валяться в образе промозглого до костей тумана. Дороги размыло так, что телеги застревали намертво. Бедные лошади рвали жилы, чтобы стронуть их с места, но жирная грязь крепко держала колёса, и порой казалось, что никакая сила не сможет вынуть их из трясины. Трактора намяли клеи по оси, и местами, когда трактор ехал, была видна только кабина да выхлопная труба, чадящая копотью надрывно тарахтящего мотора. По утрам зачастую бывали небольшие заморозки, оставляющие на пожухлой траве белый ненадёжный налёт. Лужи покрывались тонким слоем льда и таяли только к обеду. В небе уже не летали стройными косяками журавли, не носились черными стаями туда-сюда бестолковые грачи. Все они уже давным-давно долетели до тёплых мест и вовсю обживали южные просторы, свои зимние курорты.