Это было опасение полководца, уже вкусившего уверенности и ощутившего вкус победы и теперь даже мысли не допускающего, что победа может оказаться не столь кровавой и яростной, не столь величественной и впечатляющей, как бы ему хотелось.
— Где Кричевский?! — оглянулся командующий на сотника Савура.
— Там, — указал сотник острием сабли куда-то вдаль.
— А где теперь Чигиринский полк?
— В резерве, у озера.
— Резервный полк, сюда! Всех, кто способен держать в руках саблю или оглоблю, под хоругвь гетмана!
Оказалось, что в запасе у него был уже не весь полк, а всего лишь две его сотни. Остальные были уведены Кривоносом — единственным, кто имел право распоряжаться резервом, — и теперь сражались где-то за завалами, где застряла в болотах артиллерия Потоцкого. Именно там наиболее боеспособный польский полк, состоящий в основном из наемных германских драгун, пытался прорваться через топи и завалы, проложив путь из окружения всему остальному войску.
Хмельницкий со своим резервом прибыл вовремя. Поняв, что восточный склон урочища — самое слабое место в окружении, польские пехотинцы сумели прорваться здесь через окопы и завалы и теснили казаков все дальше в глубь редколесья.
— Где татары? Куда девались ордынцы Тугай-бея?!
— Ушли к низинным завалам, — объяснил какой-то казак, только что сваливший ударом копья ляха-пехотинца. Сам спешенный, он стоял за крупами двух убитых, упавших друг на друга коней словно за редутом, с ловкостью жонглера орудуя обломком копья и длинной драгунской саблей.
— Кто им приказал?
— Польские обозы там.
— Шакалы чертовы! — выругался Хмельницкий. — Даже в бою о грабежах думают.
Пешие и конные казаки резерва ворвались в эту схватку с фланга и, пройдя по всей равнине до крутого изгиба склона, очистили ее от поляков уже в тот момент, когда, казалось, никакая сила не способна удержать их от прорыва. Оттеснив остатки появившейся польской конницы назад, за заранее заготовленные казаками Кривоноса окопы, Хмельницкий приказал закрепиться там и не пропустить через себя ни одного поляка.
— Нам не бегство их нужно! Нам нужен полный разгром! Чтобы вся Польша — от Львова до Поморья — содрогнулась.
Второй, уже более слабый натиск польских драгун казаки отбили из мушкетов и пистолей. Убедившись, что оборона здесь наладилась, Хмельницкий погнал коня туда, к низине, где, в болотах, вершился разгром польской артиллерии и значительной части обоза.
Тот казак был прав: не менее сотни татар топталось по заболоченной низине, несмело пытаясь преодолеть илистый ручей, за которым шла схватка реестровиков Кривоноса с поляками. Тропы и вообще местности ордынцы не знали, а терпения для того, чтобы обойти это болото, у них тоже не хватало. Этим-то и воспользовался Хмельницкий.
— Воины, — обратился он к топтавшим болото аскерам по-татарски. — Слушайте приказ Тугай-бея! Все за мной! Мы прорвем ряды поляков вон там, чуть левее, и захватим эти обозы! Они ваши — таков мой приказ и приказ Тугай-бея.
Его слова тотчас же повторил оказавшийся неподалеку татарский сотник. Со всех сторон болота послышались такие властные окрики и команды, словно каждый второй в этом войске был командиром чамбула.
— Как зовут, аскер? — обратился гетман к подъехавшему сотнику перекопцев.
— Ибрагим-Капи.
— Мы соберем твоих воинов и вместе с казаками ворвемся в лагерь, к каретам коронного гетмана Потоцкого, — поражал он ордынца своим знанием татарского языка.
— А ты кто такой? — недоверчиво осмотрел Ибрагим-Капи дорогие одежды казака.
— Сераскир казаков, гетман Хмельницкий.
— Так ты и есть тот самый Хмельницкий?! Когда-то ты спас меня! — прокричал сотник и поторопил выходящих из болота соплеменников таким злым, пронзительным голосом, что к нему вернулись бы даже утонувшие в этом болоте.
— Когда и где это произошло? — не понял гетман.
— Ты освободил меня из плена, вместе с сыном Тугай-бея. Я был в его личной охране.
— Вспомнил, — подтвердил Хмельницкий, — конечно, вспомнил! — хотя ни под какими пытками лица этого степняка вспомнить не смог бы. — Ты был одним из тех троих, которых я освободил первыми. За тобой долг: теперь ты должен помочь мне.
В редколесье, в котором распоряжался Савур, отряд Хмельницкого вернулся как раз в то время, когда с противоположного склона по польскому лагерю вновь ударила примолкнувшая было артиллерия. Очевидно, поляки хотели смять бомбардиров, и те с помощью пехотинцев-реестровиков едва сумели оттеснить их. Попав под новый град ядер, польская колонна окончательно превратилась в месиво из коней и людей, из тех, что уже погибли и кому еще только предстояло быть убиенным.
