«Самые пытливые <…> умы <…> не могли проникнуть в таинственные пределы поставленных здесь вопросов. <…> Здесь же <…> ни один из названных вопросов не оставлен без точного ответа. На все „почему“ мы здесь ответили.» («Введение…».) — «Мир, в принципе, непознаваем. <…> Тем не менее, мы его познали, причём познали полностью и до конца. <…> Основные вопросы <…> всех наук, известных — и неизвестных — человечеству, находят в ней однозначный и окончательный ответ.» («Теория…».)
«…изучение тех явлений, которых мы не упомянули в труде хотя бы по недостатку места.» («Введение…».) — «…основываясь на постулатах Теории, вписать в неё то, чего не успели вписать мы за недостатком времени и чернил.» («Теория…».)
«Наиболее опасная из этих тенденций проявляется в „работе“ формалистов по пропаганде и внедрению всяческой музыкальной дребедени, не имеющей никакого смысла…» («Введение…».) — «Довольно упомянуть хотя бы так называемую „астрономию“, как её трактуют всякие там коперники либо эйнштейны; бредовые идейки Чарльза Дарвина…» («Теория…».)
И такие «странные сближенья» можно обнаружить по каждой фразе. Грандиозный труд Оголевца сошёл бы за некую чудовищную, из прошлого всплывшую паранормальную пародию на «Теорию Мирового Пота», когда не одно обстоятельство: мои «коперники либо эйнштейны» — персонажи вполне виртуальные, совершенно недееспособные и ни за что не отвечающие, тогда как «формалисты» Оголевца — абсолютно конкретные люди, фамилии которых он часто и охотно называет (особенно в своей 3-й книге «Структура тональной системы. Критика теории музыки.» [54 авторских листа[11]]).
Впрочем, не всем, может быть, понятно, о чём, собственно, речь.
Моим сверстникам (даже музыкантам) фамилия Оголевца, скорее всего, ничего не скажет. Не будь я внуком А. И. Шавердяна, она бы и мне не сказала ничего ровным счётом. Но в нашей семье отношение к этому музыковеду особое. Его тень нет-нет, да пробежит где-нибудь по окраине разговора, и все как-то мрачнеют и примолкают.
Спрашивается, почему?
Люди, пережившие эпоху всесокрушающего величия, неохотно её вспоминают (если, конечно, речь не о маньяках-сталинистах) — так силён стресс, испытанный в молодости и велик страх перед вероятным рецидивом. Поэтому у нас было как-то не принято ворошить ту старую историю. Я же по молодости интересовался, в основном, самим собой; дела давно минувших (как мне казалось) дней мало меня занимали. Так что вполне равнодушно я довольствовался скудной информацией, что изредка всё же просачивалась сквозь стену негласного табу.
А сводилась она к следующему: Оголевец был крайне дурной человек, опасный безумец и враг Александра Исааковича. На борьбу с ним и ему подобными Александр Исаакович положил столько сил, что подорвал здоровье и умер безвременно.
Вот и всё. Мне этого хватало.
Но с годами начинаешь более трезво смотреть на себя и, соответственно, более заинтересованно — на других. Перед лицом стремительно несущегося времени события 50-60-тилетней давности уже не кажутся дряхлой архаикой, а странным образом оказываются вдруг совсем рядом. Возникает желание в них разобраться, чтобы, быть может, лучше понять своё время.
По крайней мере, так случилось со мной.
Первым делом я обратился к выступлению известного музыковеда Льва Владимировича Кулаковского, которое ещё в 1979-м году произвело сильное впечатление на участников упоминавшегося ранее Вечера. Вот расшифровка (с аудиокассеты) некоторых его фрагментов:
