Так прошло два часа. Лошади отдохнули, и пора было их впрягать снова в повозку и трогаться в путь.
Но тут на нашу поляну влетел всадник на гнедом жеребце. И с криком: «А!.. Вот вы где прячетесь!» – стал вынимать из ножен шашку.
Я и очухаться не успел, как Наташа выхватила револьвер и выстрелила в него.
Моментально вскочив, я бросился к повозке вооружиться карабином.
Гнедой бился, пытаясь вырваться из запутавшегося повода, который твердо сжимал упавший с него мертвец.
Оглянувшись, я заметил, что довольно далеко еще – с полверсты будет, гай, в котором мы отдыхали, окружает редкая цепь красноармейцев в поле.
Крикнув Наташе: «Запрягай!» – сам занял позицию у крайних деревьев.
Патронами к винтовке я россыпью набил все карманы бушлата, и теперь они мешали удобно принять положение для стрельбы лежа. Пришлось стрелять с колена.
Первый мой выстрел был в молоко и не произвел впечатления на противника.
Второй пулей мне удалось когото достать. Цепь тут же залегла, и началась вялая перестрелка, растянувшаяся на целых четверть часа.
Вот непрухато, а казалось, хорошо мы тут ото всех заныкались.
Я, изредка постреливая, не давал цепи подняться в атаку, одновременно следя за расходом патронов. И ждал, когда Наташа мне скажет о готовности нашего средства к передвижению. Сигнал к возможности быстрого бегства с этого незадачливого места.
Но дождался только шума за спиной и выстрелов.
Обернувшись, увидел, как из руки любимой жены падает на траву револьвер, а на ее груди, на белом фартуке, расцветает алая роза из артериальной крови.
Три вооруженных винтовками человека – по виду мастеровых, продирались через лес к поляне нашего отдохновения. Четвертый падал, схватившись рукой за тонкую березку и зажимая другой горстью себе грудь.
Я вскинул карабин. Трое поочередно упали как подломленные, приготовившись удобрить родную землю. Затем боек сухо щелкнул. Патроны в магазине кончились, а набить новый времени мне не оставили. Из леса на нас дружно пер вооруженный народ уже массой.
Бросил винтовку, подбежал к жене, услышав от нее последнее:
– Прости, любимый…
Потом на губах Наташи стала пузыриться красная пена, и глаза ее – синь небесная – застыли, подернувшись свинцовой окалиной.
Как в руке оказался «манлихер», я и не заметил.
Бил врагов на выбор, как в тире.
Семеро пали.
Потом патрон заклинило. И над телом убитой жены я сошелся с ними врукопашную, используя австрийский автоматический пистолет как примитивную дубинку, благо ствол у него длинный.
Ну, не Джеки Чан я, и не Чак Норис.
Подсекли ноги.
Навалились массой.
Ударили об землю.
Сели на руки на ноги вчетвером, а пятый с размаху плюхнулся на грудь, выбив из легких весь воздух.
Ктото крикнул:
– Приказано его живым брать!!!
Но тот, кто сидел на моей груди, глумливо ухмыльнулся щербатым ртом и ответил невидимому командиру:
– Будет он вам живой, но некомплектный.
После чего выхватил с поясных ножен бебут и воткнул его мне в правый глаз.
Потом – в левый.
Дикая боль… Последнее, что я ощутил в этом мире.
Мутный молочный свет вместо ожидаемой черной темноты – это все, что я увидел, когда очнулся. Молочный такой сумрак. Матовый. Попробовал дернуться, но тело мое оказалось плотно упаковано.
«Плен, – первое, что пришло в голову. – Приехали. Максим Грек. Триптих темперой. „Слепой страстотерпец“, мля, как на иконе».
Как же питьто хочется… Сушняк, как с хорошего такого похмела. Рот как наждачкой обработали. Да, да… Оно самое: вокруг вава, во рту кака, головка бобо, денежки тютю.
Но больше, чем пить, – хочется как раз наоборот.
А еще больше хочется определенности.
Дернулся еще раз – бесполезно. Скрутили на совесть за все отростки. Как же я теперь отлитьто смогу? Разве что под себя. От нерадостная перспективка…
– Мм… – только и смог произнести.
Язык опух и еле шевелился.
И никто, натурально никто не отозвался на мои потуги к общению.
Потом пронзило мыслью: «Плен!»
Наташа!!!
Суки рваные, всех унасекомлю! Дайте только руки отвязать – всех без яиц оставлю!
Внезапное буйство вскипело в душе, и я забился в ремнях, как эпилептик.
Всех на тряпочки порву, как фуфайку!!!
При этом я попрежнему ничего не видел, кроме мутной белесой мглы вокруг. Но слух работал хорошо.
Стукнуло справа, похоже, как дверью об косяк.
Возле меня столпились неясные силуэты.
– Мм… – попробовал я ругнуться на них матом.
И тут мое тело вдруг обмякло, перестало биться в конвульсиях, а глаза вскоре снова накрыла черная мгла.
Все. «Пленка кончилась. Кина не будет…»
Ктото меня робко тормошил за плечо.
Голова была чугунная и соображала плохо. Даже ориентация в пространстве кудато пропала.
Нижней частью тела я на чемто сидел, а верхней – лежал, как поручик Ржевский в салате. Меня приподняли и уложили спиной на какоето мягкое на ощупь, но почти вертикальное ложе. Голову и лицо стали вытирать мокрой салфеткой. И вообще обращались со мной вопреки ожиданиям бережно и даже ласково.
Глаза промыли, и я УВИДЕЛ!!!
Увидел перед собой Торпедо автобуса, баранку рулевого колеса, лобовое стекло и желтый капот, упирающийся в огромный дуб.
Что за бред!
