Мария улыбается загадочно, потом слегка кивает головой, не произнеся ни слова. Что ж, умному – достаточно.
Напоследок, окинув ревнивым глазом Антоненкову, поправила на мне филадельфийский воротник, незаметно ласково погладив мне щеку.
– Когда я увижу Наташу Синевич? – поинтересовался, пока есть такая возможность. – Ведь я уже ходячий.
С доктора благостность как рукой сняли.
– Она еще лежачая, – возразила мне посуровевшая Мария. – Ей свидания противопоказаны.
– Но девочки же ее навещают? – спалил я свой гарем.
– Свидание с ними не приведет к такому резкому эмоциональному скачку у раненой, как с тобой, – отрезала Мария. – Рано еще, Хорхе. Когда будет можно, я скажу.
И ушла, раздраженно подергивая своим роскошным задом, как недовольная кошка хвостом. Впрочем, по имени она меня впервые назвала.
Проводив Балестерос взглядом до двери, перевел зенки на Галю.
А та мне показала язык и обозвала:
– Кобель.
– Ты сама сегодня у Наташки была? – спросил Антоненкову, не обращая внимания на ее ревнивый наезд.
– Была.
– И что там?
– Нормально все для ее состояния.
И опять замолкла.
– Галь, с тебя что, клещами сведения тянуть? – стал я раздражаться.
Ну и денек. Мало меня сегодня допрашивали, теперь сам вот как гестаповец партизанку раскалываю. На пустом месте, блин.
– Привет тебе передавала, – буркнула Галя. – Спрашивает о твоем здоровье, заботится о тебе, а ты тут амуры с докторицами крутишь. – И смотрит осуждающе.
– Это не я с ней, а она со мной крутит, – попробовал я оправдаться.
– Прям! – воскликнула Антоненкова. – А то я не видела, как ты на ее зад пялишься.
– Как пялюсь?
– С вожделением. Вот.
Обвинительный вердикт, однако. Пора тему менять.
– Ты так и не ответила: как там Наташа?
Дожать ее надо обязательно, а то так на шею сядут, не скинешь.
– Не достоин ты такой хорошей девчонки, – неожиданно выдала Галина осуждающе.
– Накажу! – пригрозил.
– А что ты мне сделаешь? – Голос девушки стал решительным. – В Виго оставишь? Так я сама с твоего автобуса тут соскочу с превеликим удовольствием. Меня тут в обиду не дадут. А на твою защиту, Жорик, надежды мало. Сам еле живой остался. Да и видала я в гробу эту Одессу. – Тут Галя осеклась и добавила другим тоном: – Кстати, это вполне реальная перспектива – увидеть эту Одессу из гроба. – И отвернулась от меня к окну.
Помолчали взачутке, штампуя новорожденных милиционеров. Этих самых, которые «казадорес» местные.
– Понятно все… – протянул я фразу, нарушив молчание. – Ты там с кирасирами целуешься, а тебя около меня сидеть заставляют. Обломс.
И хихикнул так подленько.
– Роза… сука! – воскликнула вскочившая на ноги Антоненкова, обманутая в лучших чувствах.
– Брось. Просто Роза была первой из гарема у меня на дежурстве.
– Жора, после того как ты организовал свадьбу Кати с Биллом, ты нам всем подарил сказку и надежду. Даже не так: Надежду, с большой буквы. Мы путаны, Жорик, и у нас свой фольклор имеется. Из уст в уста поколениями пересказываем мы байки, как еще в советские времена европейские санитары[395] женились на наших товарках и увозили их в Европу. В красивую и сытую жизнь с кучей колбасы и доступных модных шмоток. И красивые образованные девушки с хорошим знанием иностранных языков добровольно шли на панель, потому что больше просто негде было познакомиться с иностранцем из свободного мира. Это была единственная для них возможность свалить из совка в край своей мечты. Где можно быть женщиной, а не товарищем. Но те времена закончились с крушением коммунизма, как раз тогда, когда я пошла в школу. Теперь это только легенды и мифы ночной Москвы. А жизнь совсем другая пошла.
Галя вынула из кармана пачку тонких сигарет неизвестного мне сорта и прикурила от одноразовой зажигалки, которые я оптом закупил на китайской Базе Ордена.
– Ты вроде не куришь? – удивился я.
– Закуришь тут. – Она выпустила кверху тонкую струйку табачного дыма.
– Окно тогда открой, а то завтра мне за запах в кубрике прилетит нехило.
Галина встала и открыла окно. В кубрик моментально ворвался ласковый бриз с Залива. Антоненкова осталась курить у окна. Через несколько затяжек она продолжила «дозволенные речи»:
