Путём всея плоти полностью

Стоит вспомнить, что отношения между родителями и детьми в начале девятнадцатого века всё ещё были далеки от совершенства. В нынешней литературе тип отца-тирана, описанного Филдингом, Ричардсоном, Смоллеттом и Шериданом, занимает не больше места, чем первый вариант рекламы «Благочестивого прихожанина», изд-во гг. Ферлая & Понтифика, но тогда этот образ был настолько распространён, что вряд ли его не списывали непосредственно с натуры. Родители, выведенные в романах мисс Остин[22], менее напоминают диких зверей, чем в книгах её предшественников, но она явно смотрит на них с подозрением, и гнетущее ощущение того, что le p`ere de famille est capable de tout[23], не покидает вас на протяжении большей части её сочинений. В елизаветинскую эпоху отношения родителей и детей были, похоже, в целом более добрыми. У Шекспира сыновья, как правило, дружны с отцами, и вообще, зло, кажется, не достигло апогея своей мерзости до тех пор, пока долгая история пуританства не насадила людям в мозги иудейские идеалы как руководство в повседневной жизни. Каких только прецедентов не создали Авраам[24], Иеффай[25] и Ионадав, сын Рехава[26]! Как легко было цитировать их и следовать их примеру в эпоху, когда мало кто даже из разумных мужчин и женщин сомневался, что каждое слово, каждый слог Ветхого Завета взяты непосредственно и буквально из уст Божьих. Кроме того, пуританство ограничивало естественные наслаждения жизни; пеан[27] оно заменило иеремиадой[28], забыв, что плохой игре во все времена не хватает хорошей мины.

Мистер Понтифик обращался со своими детьми, может быть, посуровее, чем кое-кто из его ближних, но не намного. Два-три раза в неделю, а в иные недели и куда как чаще, он задавал мальчикам порку — но ведь в те времена отцы всегда пороли сыновей. Хорошо придерживаться справедливых воззрений, когда их же придерживаются все остальные, но — к счастью или к несчастью — практический результат никак не связан с нравственной неправотой или правотой того, кто своими действиями к нему приводит; результат определяется исключительно самими действиями, какими бы они ни были. Точно так же нравственная неправота или правота не имеют отношения к практическим результатам; здесь вопрос только в том, найдётся ли достаточное число благоразумных людей, которые, будучи поставлены в те же условия, что и совершающий поступок человек, поступили бы так же, как он. В те времена всеми признавалось за истину, что жалеть розгу значит избаловать ребёнка[29]; апостол Павел помещает непослушание родителям в одну компанию с весьма гнусными вещами[30]. Если дети мистера Понтифика поступали не по его вкусу, то это было с их стороны явным проявлением сыновнего непослушания. В таком случае человеку здравого смысла оставался лишь один путь. Состоял он в раннем выявлении признаков самоволия, пока дети ещё слишком малы, чтобы оказать серьёзное сопротивление. Если ещё в детстве «сломить их волю», как было модно тогда выражаться, то повиновение войдёт у них в привычку, и они уже не решатся выйти из него, пока им не исполнится двадцать один год[31]. Тогда пусть делают, что хотят; мистер Понтифик сумеет за себя постоять; до тех же пор и он, и его деньги слишком уж уязвимы для их капризов.

Как мало знаем мы свои мысли — наши рефлекторные движения ещё куда ни шло, но наши рефлексии! О, как гордится человек, что у него есть сознание! Мы похваляемся, что отличны от ветров и от волн морских, и от скатившихся с гор камней, и от растений, не ведающих, почему растут, и от тварей земных, рыскающих там и сям за добычей своей без, как мы изволим выражаться, помощи разума. Сами-то мы превосходно знаем, что делаем и почему, не правда ли? А я думаю, что есть резон в выдвигаемых ныне теориях о том, что как раз наименее осознанные мысли и наименее осознанные поступки наши именно и формируют нашу жизнь и жизнь наших отпрысков.

Мистер Понтифик был не из тех, кто утруждает себя мыслями о своих побуждениях. Тогда люди не копались в себе, как копаются сейчас — жили себе, держа нос по ветру. Тогда еще не взошли всходы серьезных мыслителей у д-ра Арнольда[32] на ниве, урожай с которой мы пожинаем сегодня, и люди не видели причин не поступать так, как им заблагорассудится, если не усматривали в этих поступках дурных для себя последствий. Впрочем, и тогда, как и сейчас, они порой навлекали-таки на себя дурные последствия, сами, разумеется, того не желая.