Путём всея плоти полностью

Так протекала жизнь Теобальда помолвленного. Обручённые преподносили друг другу маленькие подарки, устраивали маленькие сюрпризы без числа. Они никогда не ссорились, ни он, ни она не заглядывались на сторону. Миссис Оллеби и будущие свояченицы обожали Теобальда, несмотря на то, что, пока он помогал мистеру Оллеби (а он, разумеется, делал это теперь не за деньги, бесплатно и безвозмездно), разыграть карту другого дьякона было невозможно; впрочем, двое из сестёр сумели-таки найти себе женихов ещё прежде, чем Кристина вышла замуж, и в обоих случаях Теобальд играл роль подсадного слона. Кончилось тем, что из семи дочерей незамужними остались только две.

Прошло три или четыре года, и старый мистер Понтифик свыкся с мыслью о том, что его сын помолвлен, и стал смотреть на это обстоятельство как на одно из тех, с которыми надо смиряться хотя бы просто из уважения к обычаю. Весной 1831 года, спустя более чем пять лет с того дня, как Теобальд впервые появился в Кремпсфорде, в колледже неожиданно открылась вакансия на один из лучших бенефициев, причём два других стипендиата фонда с большим, чем у Теобальда, стажем, по разным причинам от него отказались, что тоже было неожиданно. Тогда этот бенефиций — с жалованием не менее 500 фунтов в год плюс удобный дом с садом — был предложен Теобальду и, разумеется, принят. Тогда и старый мистер Понтифик — опять-таки неожиданно — расщедрился и одарил сына и невестку десятью тысячами фунтов в пожизненное пользование, с передачей оставшейся после их смерти суммы тем из их потомства, кого они пожелают назначить наследниками. В июле месяце 1831 года Теобальд и Кристина стали мужем и женой.

Подобающее количество изношенной обуви было брошено в карету, уносившую счастливых новобрачных из приходского дома[58], и вот она свернула за угол на околице Кремпсфорда. Ещё двести — триста ярдов она ползла мимо ельника и затем окончательно скрылась из вида.

— Джон, — сказал мистер Оллеби, обращаясь к слуге, — закройте ворота. — И он удалился в дом со вздохом облегчения, как бы говорившим: «Я это сделал — и остался жив». Это была рецессия после взрыва натужного веселья, когда старый джентльмен пробежал добрых двадцать ярдов за каретой, чтобы бросить в неё старый шлёпанец, каковой он должным образом и бросил.

Что же чувствовали Теобальд и Кристина, когда карета, оставив деревню позади, плавно катилась мимо елового бора? Ведь это такой момент в жизни человека, когда должно ёкнуть самое бравое сердце, разве что оно бьётся в груди по уши влюблённого. Вообразите молодого человека в утлой лодчонке посреди бурного моря, и с ним его обручённую невесту, и обоих выворачивает от морской болезни, и вот наш юный жених забывает о своих страданиях ради счастья поддержать головку прекрасной, когда той уже совсем невмоготу, — вот тогда это настоящий влюблённый, и когда ом будет проезжать мимо своего елового бора, его сердце не ёкнет. Все же прочие, — а подавляющее большинство вступающих в брак следует, увы, отнести к категории «всех прочих», — непременно проходят через более или менее — кому уж как придётся — тяжёлый период, длящийся от четверти до половины часа. Если посмотреть да посравнить цифры, то, думается мне, улицы, ведущие от церкви Святого Георгия на Ганновер-Сквер[59], видели больше душевных страданий, чем камеры смертников в Ньюгейте[60]. Нет другого отрезка в жизни человека, когда бы он с такой силой ощущал ледяную руку la figlia della Morte, как говорят итальянцы, как в первые полчаса наедине с женщиной, которую он взял в жёны, но никогда по-настоящему не любил.

Дочь смерти не пощадила и Теобальда. До той поры он держался молодцом. Когда Кристина предложила отпустить его с миром, он не отступился, он высоко держал своё знамя, из-за чего сильно вырос в собственных глазах. С тех пор он часто повторял про себя: «Благородный поступок, что ни говори; я не то что некоторые…» и прочая, и прочая. Ну да, конечно, в тот момент, момент взлёта его человеческого достоинства, срок платежа по факту, если так можно выразиться, был ещё далеко; когда его отец дал официальное согласие на брак, дело приняло более серьёзный оборот; и ещё более серьёзный, когда открылась и была принята вакансия на бенефиций от колледжа; но вот когда Кристина просто уже назначила дату — вот тогда-то всё и опало в груди Теобальда.

Он был обручён уже так давно, что как-то встроился в эту колею, и перспектива перемен его пугала. Они с Кристиной, думалось ему, так хорошо ладят вот уже столько лет; почему, почему, ну почему нельзя так и дальше, и всю жизнь? Но шансов избежать своей участи у него было не больше, чем у овцы, которую ведут на бойню, и, как та овца, он чувствовал, что сопротивляться бесполезно, и не сопротивлялся, и даже, можно сказать, держался внешне вполне достойно, так что все почитали его счастливейшим человеком на свете.