– Тот монгол? Да, он ушел прискорбно быстро. Его тело уже было повреждено предварительным допросом. Нет нужды сочувствовать мне, хотя я и благодарю вас, господин Марко. Я не слишком разочарован. У меня есть другой монгол, уже приготовленный для «ласки». – Палач вздохнул еще раз. – Вот тут мне действительно можно посочувствовать, ибо вы прервали мою медитацию.
Я повернулся к Чимкиму и, заговорив для секретности на фарси, спросил его:
– Неужели твой отец действительно установил эти… эти ужасные пытки? Для того, чтобы их выполнял этот… самодовольный любитель чужих мучений?
Ноздря, стоявший сбоку, начал многозначительно и поспешно дергать меня за рукав. Видимо, он заметил полный ненависти взгляд этого человека, который он вперил в меня, словно один из своих отвратительных щупов.
Чимким мужественно пытался подавить гнев, вызванный моими словами. Сквозь стиснутые зубы он произнес:
– Старший брат, – (обращаясь ко мне официально, хотя из нас двоих он был старше), – старший брат Марко, к «смерти от тысячи» приговаривают только за особо тяжкие преступления, и предательство возглавляет этот список.
И вот тут-то я понял, как ошибался в оценке отца Чимкима. Если Хубилай мог приговорить к такой чудовищной смерти своих соратников и соотечественников монголов – двух прекрасных воинов, чье преступление заключалось лишь в том, что они были преданы своему командиру Хайду, подчиняющемуся великому хану, – тогда то, что я увидел в первый день в ченге, никак не могло быть простой игрой на публику, призванной произвести впечатление на нас, посетителей. Очевидно, Хубилай вовсе не собирался предостерегать и поучать остальных, вынося такие приговоры. Его ни на йоту не заботило, что о нем подумают какие-то чужеземцы. (Я ведь мог никогда и не узнать об ужасной судьбе Уссу и Дондука; таким образом, это, разумеется, было сделано не для того, чтобы запугать нашу компанию.) Великий хан, безусловно, просто продемонстрировал свою абсолютную власть. Выяснять, критиковать или высмеивать его мотивы было равносильно самоубийству – к счастью, на этот раз у меня хватило ума промолчать, – и даже одобрять его действия не стоило, ибо сие было бесполезно. Великий хан ни в ком не нуждался: он просто делал то, что делал. Ну я, по крайней мере, извлек из всего этого урок: с этого момента и на протяжении всего времени моего пребывания в империи Хубилая я ходил проворно, а говорил неспешно.
И все-таки в тот день я попытался изменить кое-что.
– Я уже говорил тебе, Чимким, – сказал я принцу. – Дондук не был моим другом, и в любом случае он уже так и так мертв. Но Уссу – тот мне нравился, и ведь это мои опрометчивые слова навлекли на него несчастье. Уссу пока еще жив. Разве нельзя что-нибудь сделать, чтобы смягчить наказание?
– Предатель должен принять «смерть от тысячи», – неумолимо произнес Чимким. А затем добавил, уже не таким непримиримым тоном: – Сейчас посмотрим, что тут можно сделать.
– Ах, мой принц, это вам прекрасно известно, – произнес Ласкатель с притворной улыбкой. К моему удивлению и ужасу, он говорил на правильном фарси. – Возможно только одно смягчение. И вы можете договориться о таком соглашении с моим старшим служащим. А теперь простите меня, принц Чимким, господин Марко…
Он снова просеменил через всю комнату, сделал знак старшему служащему присоединиться к нам, а затем исчез за обитой железом дверью.
– Что он имел в виду? – спросил я Чимкима.
Тот недовольно произнес:
– Взятку, которую время от времени дают в таких случаях. Хотя прежде сам я никогда этого и не делал, – добавил он с отвращением. – Обычно взятку дают родственники «объекта». Они могут лишиться всего и заложить свои жизни, чтобы наскрести необходимую сумму. Господин Пинг, должно быть, самый богатый чиновник в Ханбалыке. Надеюсь, отец никогда не услышит о глупости, которую я совершил, иначе он поднимет меня на смех. А ты, Марко, я полагаю, ты никогда больше не попросишь меня о подобном одолжении.
Старший служащий медленно подошел к нам и вопросительно поднял брови. Чимким засунул руку в кошель, который висел у него на поясе, и заговорил в иносказательной манере хань:
– Я приготовил для «объекта» Уссу противовес, чтобы поднялись наверх четыре бумажки. – Он достал несколько золотых монет и осторожно вложил их в ладонь старшего служащего.
– Что это значит, Чимким? – спросил я.
– Это означает, что четыре бумажки с названиями жизненно важных органов передвинутся вверх в корзине, где вскоре на них натолкнется рука Ласкателя. А теперь пошли.
– Но как же?..
– Это все, что можно сделать! – Он стиснул зубы. – А теперь пошли, Марко!
Ноздря тоже потянул меня за рукав, но я настаивал:
– А ты уверен, что это произойдет? Ласкатель не перепутает свернутые бумажки – они все так похожи…
– Нет, мой господин, – заверил старший служащий на монгольском языке. Впервые за все время он говорил доброжелательно. – Дело в том, что остальные девятьсот девяносто шесть бумажек выкрашены в красный цвет, он у хань символизирует удачу. И только эти четыре бумажки фиолетовые, у хань это цвет траура. Ласкатель их ни за что не перепутает.
