– Прекрасный план, отец. Но на его осуществление потребуется много времени – добиться богатства, начиная с малого? Ведь у вас с дядей Маттео нет капитала для торговли, кроме мешочков с мускусом и шафрана, да и того осталось совсем немного.
– Если верить венецианской легенде, самым богатым из всех купцов стал иудей Нашимбене, у которого первоначально не было ничего, кроме бездомного кота, которого он подобрал на улице. Легенда гласит, что предприимчивый иудей отправился в королевство, наводненное мышами, и, давая его жителям напрокат своего кота, заложил тем самым основу богатства.
– Может, здесь, в Китае, и много мышей, отец, но тут также немало и котов. И не последний среди них, думаю, мусульманский Ortaq. Из того, что я слышал, он, похоже, ненасытен.
– Спасибо, Марко. Как говорится, кто предупрежден, тот вооружен. Но мы начнем не с такой малости, как это сделал Нашимбене. Помимо мускуса у нас с Маттео есть капитал, который мы оставили здесь в прошлый раз, вложив его в дело.
– О? Я не знал. И в какое же дело?
– Пожалуй, правильней будет сказать, что мы посадили свой капитал в землю. Видишь ли, отправляясь в прошлый раз в путешествие, мы тоже взяли с собой стебли крокуса. Хубилай сделал нам щедрый подарок – участок земли в провинции Хопей, где мягкий климат, – и еще снабдил некоторым количеством рабов и надсмотрщиков, которых мы научили правильно выращивать крокусы. И теперь у нас есть довольно обширная плантация крокусов плюс уже большой запас шафрана, спрессованного в брикеты или высушенного в виде сена. Этот товар все еще новинка на Востоке, причем мы единственные, кто его производит, – вот так!
Я в восхищении произнес:
– Да уж, вам с дядюшкой палец в рот не клади! Помоги, Боже, мусульманским котам, если они попытаются схватить венецианских мышей.
Отец улыбнулся и изрек другую поговорку:
– Пусть лучше тебе завидуют, чем утешают.
И тут наш разговор прервали.
– Bruto scherzo![183] – раздался вопль из дальней комнаты. Затем мы услышали, как несколько человек беседуют на повышенных тонах. Громче остальных звучал голос дяди Маттео. Потом до нас донеслись и другие звуки: казалось, что там кидают и крушат мебель и другие вещи, – и все это под аккомпанемент выкрикиваемых дядюшкой проклятий на венецианском наречии, фарси, монгольском и каких-то других не известных мне языках: – Scarabazze! Badbu gassab! Karakurt!
Трое пожилых хань пулей вылетели из дверей смежной комнаты. Даже не кивнув ни мне, ни отцу, они продолжили свое поспешное бегство, словно спасали жизни, и выскочили из покоев. После их стремительного исчезновения из-за занавеса показался дядя Маттео, все еще изрыгавший ужасные богохульства. Его глаза сверкали, борода ощетинилась, как иглы дикобраза, а одежда была в беспорядке: очевидно, он толком не оделся после того, как лекари осматривали его.
– Маттео! – в тревоге воскликнул отец. – Черт возьми, что произошло?
Попеременно грозя кулаком и показывая фигу в том направлении, куда только что скрылись лекари, дядюшка продолжал неистовствовать:
– Fottuti! Pedarat namard! Che ghe vegan la giandussa! Kalmuk, vakh! Мы с отцом осторожно усадили его, говоря: «Маттео!», «Дядя!», «Ste tranquilo!»[184] и «Что, во имя Господа, случилось?»
Он прорычал:
– Я не желаю говорить об этом!
– Не желаешь говорить? – мягко спросил отец. – Да эхо твоих воплей уже докатилось до самого Шанду[185].
– Merda![186] – проворчал дядя и угрюмо начал приводить в порядок свои одежды.
Я предложил отцу:
– Давай я попробую догнать лекарей и спросить их?
– Не беспокойтесь! – рявкнул дядя Маттео. – Я тоже могу рассказать. – Он так и сделал, перемежая объяснения восклицаниями: – Вы помните заболевание, от которого я страдал? Dona Lucia![187]
– Да, разумеется, – ответил отец. – Если не ошибаюсь, хаким назвал его kala-azar.
– А ты помнишь, что хаким Мимдад назначил в качестве лекарства сурьму, которая должна была спасти мне жизнь при условии, что я лишусь мужественности? Так оно и случилось, клянусь sangue de Bacco![188]
– Разумеется, – снова сказал отец. – И что, Маттео? Неужели лекари обнаружили, что тебе стало хуже?
– Хуже, Нико? Что может быть хуже? Нет. Треклятые докторишки только что сообщили мне медовыми голосами, что мне вообще не следовало принимать эту проклятую сурьму! Они говорят, что могли бы излечить kala-azar, просто давая мне милдью!
– Милдью? А что это?
– Ну, вроде какая-то разновидность зеленой плесени, которая образуется в пустых закромах из-под проса. Это лекарство вернуло бы мне здоровье, говорят они, причем без ужасного побочного эффекта. Мои pendenti[189] никогда бы не сморщились! Не очень-то приятно услышать это сейчас? Милдью! Porco Dio!
– Да уж, такое не слишком-то приятно услышать.
– Ну скажи, какая была необходимость проклятым scataroni вообще говорить мне об этом? Теперь, когда уже слишком поздно? Mona merda![190]
– Это было не очень-то тактично с их стороны.
– Проклятые saputèli[191] просто хотели похвастаться, насколько они искуснее того захолустного шарлатана, который кастрировал меня!
