Я внимательно оглядел девушку, которая, казалось, была занята изучением белых завитков, поднимавшихся из курильницы, и не обращала внимания на наши препирательства. Я порадовался, что не был настоящим женихом, поскольку ситуация складывалась весьма двусмысленная. Однако, похоже, ни моя «невеста», ни ее служанка не тяготились создавшимся положением, поэтому я тоже решил отбросить смущение. Так что я вознамерился выполнить свою миссию, чтобы рабыня получила ожидаемое. Сецэн старательно, хотя у нее и не было достаточного опыта, помогала мне. В разгар наших усилий я вдруг заметил, что рабыня обращает на нас внимания не больше, чем если бы мы были такими же неодушевленными, как ее курильница. Однако какое-то время спустя Сецэн поднялась с постели и потрясла девушку за плечо; та встала, помогла госпоже расправить простыни, и они обнаружили маленькое красное пятнышко. Рабыня кивнула головой, широко улыбнулась, поклонилась, задула лампу и вышла из комнаты, предоставив нам самим позаботиться о себе и при желании закрепить свои брачные отношения.
Сецэн ушла от меня утром. В тот день я присоединился к хану и его придворным, поехавшим охотиться на ястребов. Даже Али-Баба отправился с нами после того, как я заверил его, что соколиная охота не слишком опасная и не требует таких усилий, как охота на кабана с копьем. Мы добыли в тот день много дичи и приятно провели время. Поскольку у соколов очень зоркие глаза, то они могут видеть, подкарауливать дичь и наносить удар даже в сумерках; поэтому наша компания в полном составе остановилась на ночь в бамбуковом дворце. Мы вернулись в Шанду на следующий день с огромным количеством птиц и зайцев и отдали всю добычу на кухню. Подкрепившись олениной, я снова, по приказу Хубилая, принял участие в улучшении монгольской расы.
Представьте, эта ночь снова началась с того, что рабыня внесла белую фарфоровую жаровню. Когда я увидел, что это та же самая миловидная рабыня, то попытался выразить свое смущение, ведь девушка оказалась вынуждена присутствовать во время двух моих брачных ночей. Но она только обворожительно улыбнулась и показала, что не понимает или отказывается меня понимать. Поэтому, когда наконец появилась следующая монгольская девственница, представившаяся как Джехоль, я заявил:
– Прости мне несвойственное мужчине волнение, Джехоль, но, откровенно говоря, меня беспокоит, что одна и та же посторонняя девушка вторую ночь подряд будет наблюдать за моей интимной жизнью.
– Лон-гя не стоит вашего беспокойства, – равнодушно произнесла Джехоль. – Она всего лишь представительница народа мин, ничтожная рабыня из провинции Фуцзянь.
– Правда? – спросил я, заинтересовавшись тем, что услышал. – Значит, она мин? И все-таки мне неприятно, что кто-то станет сравнивать то, как я проявлял мужскую доблесть в разные ночи. Моя спальня – не театр. И нечего меня обсуждать.
Джехоль только рассмеялась в ответ:
– Не беспокойтесь, она не будет ни с кем ничего обсуждать. Лон-гя не может сделать ничего подобного.
К этому времени с помощью рабыни прекрасная монголка уже разделась настолько, что все остальное вылетело у меня из головы. И я сказал:
– Ну, если это не мешает тебе, то я тоже не стану смущаться.
И эта ночь прошла так же, как и предыдущая.
Однако когда наступил черед следующей монгольской девственницы – ее имя было Йесукай – и опять появилась все та же рабыня мин с жаровней, я снова принялся протестовать. Йесукай только пожала плечами и сказала:
– Когда мы жили во дворце в Ханбалыке, у нас было много слуг и рабов. Но когда госпожа надзирательница привезла нас сюда в Шанду на время охоты, мы взяли с собой лишь несколько домашних слуг, и эта рабыня – единственная лон-гя среди них. Другой просто нет, так что вам придется к ней привыкнуть.
– Даже если она и не болтлива и не станет обсуждать с подружками, что происходит в этой спальне, – проворчал я, – я все-таки боюсь, что служанка, видя меня в постели каждую ночь с другой женщиной, может начать смеяться.
– Она не может смеяться, – объяснила мне сутки спустя Черен, очередная монгольская девственница, которую прислал Хубилай. – Она также ничего не слышит и не может говорить. Рабыня – лон-гя. Вы не знаете этого слова? Оно означает «глухонемая».
– Это правда? – пробормотал я, глядя на рабыню с бо́льшим сочувствием, чем прежде. – Тогда нет ничего удивительного в том, что она не отвечала мне, когда я к ней обращался. Все это время я считал, что лон-гя – это ее имя.
– Если у нее когда-то и было имя, она не может его никому сообщить, – сказала Тогон, следующая девственница-монголка. – Между собой мы называем ее Ху Шенг. Но это всего лишь злая насмешка.
– Ху Шенг, – повторил я. – А что в этом плохого? По-моему, очень милое прозвище.
– Это самое неподходящее для нее имя, потому что оно означает Эхо, – объяснила мне Делвет, еще одна девственница. – Но, так или иначе, рабыня ведь все равно никогда не слышит его и не откликается.
– Безмолвное Эхо, – заметил я и улыбнулся. – Имя, может, и неподходящее, но мне нравится это загадочное противоречие. И звучит приятно: Ху Шенг, Ху Шенг…
